Материал из книги «Еврейская культура в образах, символах и произведениях искусства» антологии еврейского педагога «Активи» (JDC).
Пуримшпиль как форма самодеятельного еврейского искусства
Авторы статьи: Эмма Михейкина, Рина Юсина-Фульмахт. Фокусировка темы: Особый интерес представляют пуримшпили, проходившие в 80-е годы в Москве. Они являлись в среде отказников типом домашнего еврейского творчества, дававшего уникальную на тот момент возможность самостоятельной культурной реализации и самоидентификации. Исторические реалии и источники: История еврейского диссидентского и отказнического движения; самодеятельное творчество эпохи отказников; самодеятельное еврейское искусство. «Пуримшпиль» буквально переводится с идиш как «пуримское представление», или «пуримская игра», и является наиболее характерным примером еврейской самодеятельности. Зачатки карнавальных пуримшпилей восходят к началу XV века, но театральный жанр начинает проявлять себя спустя более чем столетие, а окончательное развитие получает в начале XVIII века, когда тексты начинают приобретать характер сатиры на богачей и раввинов. В разное время пуримшпили имели характер религиозной проповеди, моралистической драмы, бытовой оперы – пока не пришли в своем развитии к народно-шутовскому зрелищу в стиле commedia dell’arte. Традиционно тексты пуримских спектаклей были стихотворными, что оказало существенное влияние на развитие еврейской поэзии. Первый сохранившийся рукописный экземпляр пуримшпиля датирован 1697 годом, а в 1708 году выходит первый печатный пуримшпиль.
В Москве в конце 70-х годов XX века пуримшпили возникают в формате капустника в среде так называемых отказников – людей, которые не могли получить разрешение на выезд в Израиль, как акт самоидентификации и социального протеста, и традиция их полулегального проведения сохранялась вплоть до перестройки. Варианты занятий на тему:
Пуримшпиль как компиляция библейских сюжетов.
От религиозно-проповеднической драмы к народно-шутовскому зрелищу – история развития.
Пуримшпили в Москве в 80-е годы среди отказников.
Влияние пуримшпилей на развитие еврейской поэзии.
Музыка пуримшпилей.
Формы проведения занятия: лекция, беседа, видеопоказ, обсуждение, театральная игра. Включение в общинные мероприятия: лекторий, празднование Пурима.
Пример проведения занятия «Пуримшпили среди отказников в Москве в 80-е годы» Деятельность пуримшпилеров, несомненно, имела характер протеста, поскольку происходившее в те годы всегда существовало на грани, будучи не запрещенным, но преследуемым властями. Начиная с конца 70-х годов, в Москве существовало довольно много групп, занимавшихся постановкой пуримшпилей. Две наиболее известные из них связаны с именами Миши Нудлера и Милы Кагановой – они делали взрослые и детские пуримшпили соответственно. Первую называют также «группой Нудлер-Финкельберг» – их спектакли считаются образцом, своеобразной классикой московских пуримшпилей того времени. Две эти группы существовали на базе параллельно сформированных ансамблей еврейской песни, в которых в течение всего года разучивались песни на иврите и на идиш.
Текст 1. Из интервью Риммы Нудлер Первый пуримшпиль в Москве был поставлен нами в 1977 году. Идея принадлежит Лёне Вольвовскому и Мише Нудлеру. Миша отыскал пьесу Расина «Эсфирь», взял оттуда кусок, и перед самым пуримшпилем мы отыграли или прочитали кусок из «Эсфири» Расина, где Аман приходит вместе с Ахашверошем на пир к Эсфири. А потом шел сам пуримшпиль. Текст 2. Из интервью Розы Финкельберг (Горелик) Организатором этого пуримшпиля был Миша Нудлер. Текст написал Миша Магарик, двоюродный брат Леши Магарика, который через год уехал в Израиль и там погиб в армии. То есть Миша написал текст, и там была такая задумка: сначала, в первой части, поставили классическую «Эсфирь» Расина, а потом такой смешной пуримшпиль типа капустника, то есть по Мегилат Эстер, только обыграли это в смешном виде. Были и другие группы. Часть из них ставила пуримшпили на протяжении нескольких лет подряд, некоторые группы собирались ради единственной постановки. Текстов сохранилось мало – никто их не жег, их чаще всего просто теряли, не считая чем-то ценным, хотя некоторое количество было изъято при обысках. Существует несколько любительских видеозаписей, одна из них была сделана американской делегацией и затем многократно транслировалась по зарубежному телевидению. Состав групп менялся (в основном когда кому-то из участников удавалось выехать в Израиль), организаторами были в первую очередь отказники. Наиболее постоянные составы существовали на протяжении шести лет, начиная с 1982 года – в этот период практически не выпускали. Последний массовый выезд случился в 1981 году, после Олимпиады, когда выпустили практически всех «подачников». Текст 3. Из интервью Сергея Луговского В конце 70-х, в 80-м году появилась категория «подачников». Большевики заперли всю эту плотину и довольно долго почти не давали ни разрешений, ни отказов. И появилось понятие «подачник» – то есть человек, который в подаче сидит год, два, и ему ничего не отвечают. И эти люди обращались, а им твердо, но вежливо – Москва все-таки – говорили: «Рассматривают». Был такой анекдот: «Алле, это ОВИР? – Ждите отказа… ждите отказа…» Вот именно, что «ждите», раньше все-таки отказывали довольно быстро. Уезжали люди, были такие. Но вот был такой чисто московский феномен, чем он был вызван – понятия не имею. И вот в начале 81-го всю эту плотину вдруг спустили. Вот всем, кто набрались, вдруг в массовом порядке начали давать разрешения. Одним из наиболее известных пуримшпилеров был Евгений Финкельберг. Текст 4. Из интервью Сергея Луговского Женька вошел в историю тем, что он десять лет простоял на пуримшпильной сцене, с 77-го по 86-й. И в 86-м он спел песню: «Десятый год мне нет житья, мне виза снится, И дом ОВИРа для меня как дом родной. А мне б в Израиле скорее очутиться, А мне б до Эреца дотронуться рукой. Еще немного, еще чуть-чуть, десятый год, он трудный самый… А я в Израиль, домой хочу, Я так давно не видел тетю». Народ страшно хохочет. А он, значит: «А я с инспектором на ты, меня все знают. И дом ОВИРа для меня как родный дом. И посетители мне место уступают, И постовой меня приветствует «шалом»… <…> Вот он спел в марте, и летом уехал. Это было потрясающе. Все проходило на частных квартирах; если желающих было больше, чем могло поместиться, играли несколько раз подряд. Иногда, напротив, показывали несколько пуримшпилей за один вечер, например, взрослый и детский. Сцена делалась из столов или снятых дверей, положенных на стулья. Зрители стояли, поэтому актеров чаще всего было видно в лучшем случае по грудь – это, а также теснота во многом определяло минимум движений. Хотя случалось, что ухитрялись даже танцевать. Иногда удавалось сделать задник или выделить балкон, на который могли бы выходить не задействованные в данный момент актеры. Но чаще они просто отворачивались или отодвигались на задний план, насколько позволяло место.
Детский пуримшпиль в Москве, начало 80-х годов
Текст 5. Из интервью Сергея Луговского. Шпилеры делали сцену – из столов, диванов, стульев и прочей мебели – в той квартире, куда их пускали. <…> А когда начинали играть, набивалось человек сто в комнату, как в автобусе. Одежду бросали в другую комнату или как-нибудь, и так вот все набивались. Ну, кто поменьше ростом, женщин – пропускали вперед. Шпилеры становились на свой помост. Их было видно до уровня груди, и этого было достаточно. <…> После спектакля все выходят, настежь раскрываются окна. Можешь себе представить, что происходит, когда в комнате дышат сто человек, да еще шпилеры. <…> Те, кто у самой сцены, иногда сидели на стульях. В задних рядах, кто пониже ростом, женщины иногда становились на эти стулья и смотрели сверху. Все пуримшпили были авторскими, детские – немного более традиционными. Тема отказничества присутствовала всегда, даже в детских пуримшпилях, хотя и не в таких количествах, как во взрослых. Пурим шпили были формой социального протеста, несмотря на то что авторы старались не давать властям лишнего повода для обвинений в антисоветской деятельности. Текст 6. Из интервью Розы Финкельберг (Горелик) Основная фишка была в том, что это все было нельзя, и мы таким образом выражали протест. Конечно, мы собирались для себя, конечно, это все было замечательно, потому что было приятно, но в основном это был протест. И эта атмосфера пуримшпиля, которая совпадала с той атмосферой, в которой мы жили, атмосфера Пурима, она придавала этому определенный настрой. <…> Но там мы себя чувствовали вот в этом Вавилонском плену – и неважно, говорили мы об этом или не говорили. Но это было абсолютно аутентичное ощущение. И это были наши проблемы. Пуримшпилеры, несомненно, пытались донести до зрителей некие культурные послания, которые сводились к главному: будьте евреями. Высмеивали приспособленчество, стремление к ассимиляции. Довольно много народу рассказывало, что их еврейство началось с пуримшпилей – для некоторых это было первым соприкосновением с еврейской культурой, традицией. В этих забитых народом квартирах зрители встречались с тем, что люди открыто говорят слово «еврей», поют на идиш и иврите, рассказывают что-то из еврейской истории, воспринимая ее как нечто легитимное. Не было такого закона, что на квартире нельзя ставить спектакли, поэтому многим казалось довольно безопасным прийти на пуримшпиль. И публика собиралась самая разная – от матерых отказников до людей, которые в остальное время слово «еврей» произносили с содроганием. В отличие от Ленинграда, пуримшпили в Москве не разгоняли, хотя «попасливали». На спек таклях, как правило, присутствовали кагэбэшники, но неприятности, если и возникали, то только у хозяев квартир, в которых это все проводилось. Однако до арестов непосредственно за пуримшпили в Москве не дошло. Практически у всех участников этих постановок были какието еще занятия, подчас носившие диссидентский характер или нарушавшие какие-то запреты, но они всегда существовали отдельно от этих постановок. Так, например, Леня Вольвовский – инициатор первого пуримшпиля – сидел за преподавание иврита.
Текст 7. Из интервью Розы Финкельберг (Горелик) <…> в определенном смысле наша задача противоречила задаче диссидентов, потому что их задача была «исправить» Советский Союз, а наша задача была уехать из этого союза. Но в еврейской среде тоже было разделение на «культурников» и «политиков». То есть люди, которые считали, что евреи должны заниматься культурой, и люди, которые считали, что нет, надо идти политическим путем. То есть бороться за выезд, выходить на демонстрации, устраивать акции. Мы, по факту, больше относились к «культурникам», потому что мы занимались культурной деятельностью, и мы сами себе устраивали цензуру. То есть мы позволяли себе острые шутки, но эти шутки всегда должны были быть такие, чтобы формально к ним нельзя было прицепиться. Не должно было быть ничего, что можно «пришить к делу». То есть понятно, что «пришить» нам могли все что угодно, но мы старались по крайней мере не дать формального повода. Но при этом мы принимали участие в акциях, подписании писем, и сами чего-то там где-то устраивали. То есть мы не принадлежали ни к какой отдельной специальной группе. Пуримшпилеры были в основном нерелигиозными людьми, однако зачастую воспринимали свои постановки как религиозное действо, даже кипы надевали во время спектакля, но при этом играли в шаббат. Хотя существовали и религиозные пуримшпили, как, например, организованный в 1983 году Хаимом Брискманом, – они носили скорее дидактический характер. Детские пуримшпили были двух видов – и взрослые делали спектакли для детей, и дети сами играли. Зачастую это была одна и та же пьеса. Обязательно ставились пуримшпили в детских садах, которые в то время организовывались на дому или у кого-то на даче, это была часть программы. В детском спектакле могло быть несколько Эстер, несколько Ахашверошей и т. д. – по количеству желающих их играть. Случалось, что кто-то из года в год играл одну и ту же роль, хотя это более характерно для взрослых пуримшпилей. Там подобное было обычным явлением для постоянных групп, где личность исполнителя во многом определяла образ персонажа или даже текст. Мордехай всегда был учителем иврита в финкельберговской группе и часто в других. Практически всегда в тексте встречались шутки, касающиеся личностей исполнителей либо «широко известных в узких кругах» людей, не понятные посторонним.
Помимо тех трактовок образов, которые определялись личностью исполнителя, можно выделить также ряд «классических» вариантов актуализации персонажей «Мегиллат Эстер». Аман чаще всего был арабским террористом или местным антисемитом; иногда имел невыраженное сходство с каким-нибудь советским правителем, так же как и Ахашверош, которого изредка делали похожим на Брежнева, хотя и не так часто, как хотелось. Но Ахашверош и без портретного сходства олицетворял собой местную власть. Эстер случалось быть как очень правильной еврейкой, так и, напротив, девушкойбунтаркой, которая говорила, что дядя всех замучил своим кашрутом и сало приходится есть за шкафом. Мордехай всегда был персонажем очень четкой еврейской самоидентификации, иногда религиозным. Зачастую он был не только преподавателем иврита, но и отказником. Интересным является скептическое отношение к тому, что по сюжету, в конце истории Мордехай получает власть. Можно найти пьесы, где он после этого становится советским чиновником. Победа подавалась как неокончательная: да, спасены, но антисемитизм, стремление к ассимиляции, притеснения никуда не делись. Вариантом счастливого конца был тот, где Мордехая отпускали из страны и он уезжал в Израиль. Часто в постановках наряду с актерами участвовали куклы. Пуримшпили обязаны были быть музыкальными – зачастую в них вставлялись идишские и ивритские песни, иногда в переводе на русский, не имевшие никакого отношения к происходящему; но были и написанные специально, в том числе на идиш. Но в основном это были переделки каких-то известных песен. Некоторые были традиционными и присутствовали практически в каждом пуримшпиле – например, «Шошанат Яаков». По определению Сергея Луговского, пуримшпиль – это когда разговаривают по-русски, а поют по-русски, на иврите и на идиш. Пуримшпиль состоял из «номеров», существовало множество традиционных приемов, позволявших вставить в постановку практически любую песню. Одним из специфичных именно для рассматриваемой среды были так называемые музыкальные отказы – так называли отказы с формулировкой «нет мотивов». Текст 8. Из интервью Сергея Луговского. И вот картина такая (в это время поют на идиш «Дредзих». – Прим. авт.): Ахашверошу очень нравится – он улыбается, он такая артистическая натура. При дедушке, Кире Великом, по радио передавали еврейские народные песни… – ему очень нравится, он там чуть ли ни пританцовывает. А Аману жутко не нравится, он корчит рожи и при этом – самое интересное: достает папку с надписью «Дело о выезде». <…> Значит, когда песня кончается, всем понравилось, Аман открывает папку. Аман: «Никаких мотивов». Ну, ты понимаешь! Я сам сидел за это. Хохот, конечно, кто понимает. Пуримшпили были карнавалом наоборот: людям предлагали сбросить маски и отыскать себя настоящего. Для многих эти встречи были единственной отдушиной, поводом и возможностью обрести единомышленников и посмотреть на творящееся вокруг с юмором, что было подчас необходимо, чтобы выжить. Текст 9. Из пуримшпиля 1983 года. – Ой, Бим, что же делать? Мы же все забудем! – Не печалься, Бом, на следующий год мы придумаем что-нибудь новенькое.
Этот материал — часть книги «Еврейская культура в образах, символах и произведениях искусства». Смотрите также другие пособия антологии.