Материал из книги «Шавуот Израильские Праздники» антологии еврейского педагога «Активи» (JDC).
«Иерусалимский литературный вечер»
Вид на Храмовую гору со стороны Масличной горы, Иерусалим. «Иерусалимский литературный вечер» Вступление 40–120 участников подростки, семьи
4–8 ведущих
2–2,5 часа свечи, настольные лампы, песочные часы, покрывала, подушки, стаканчики, чай, сахар, конфеты
Даже самая точная и подробная энциклопедическая статья не сможет в полной мере описать Иерусалим. Зато эмоции и впечатления, описанные многими авторами в своих рассказах, позволят участникам увидеть разнообразие этого города и его многовековой истории. Читая описания бытовых сцен или, наоборот, сказочные истории, участники смогут создать свой образ города. В Иерусалиме в начале XX века проводились литературные вечера. Знаменитый израильский писатель Амос Оз в свой книге «Повесть о любви и тьме» описывал их так:
Примеры
Спустя много лет я узнал, что Иерусалим в двадцатыесороковые годы, во времена британского мандата, был городом потрясающе богатой и разнообразной культуры. Это был город крупных предпринимателей, музыкантов, ученых и писателей. Здесь творили Мартин Бубер, Гершом Шолем, Шмуэль Иосеф Агнон и многие другие великие мыслители и деятели искусства. Порой, когда мы шли по улице Бен-Иехуда или по бульвару БенМаймон, отец шептал мне: «Вон там идет ученый с мировым именем». Я не понимал, что он имеет в виду. Я думал, что «мировое имя» связано с больными ногами, потому что довольно часто слова эти относились к какому-нибудь старику, одетому даже летом в костюм из плотной шерсти и тростью нащупывающему дорогу, потому что ноги его едва передвигались. Иерусалим, на который с почтением взирали мои родители, лежал далеко от нашего квартала: этот Иерусалим можно было
Примеры найти в Рехавии, утопающей в зелени и звуках рояля, в трех-четырех кафе с золочеными люстрами на улицах Яффо и Бен-Иехуда, в залах ИМКА, в гостинице «Царь Давид»… Там еврейские и арабские ценители культуры встречались с учтивыми, просвещенными, широко мыслящими британцами, там, опираясь на руку джентльменов в темных костюмах, плыли и порхали томные женщины с длинными шеями, в бальных платьях, там проходили музыкальные и литературные вечера, балы, чайные церемонии и утонченные беседы об искусстве… А может быть, такой Иерусалим – с люстрами и чайными церемониями – и не существовал вовсе, а был только в воображении обитателей нашего квартала Керем-Авраам, где жили библиотекари, учителя, чиновники, переплетчики. Во всяком случае, тот Иерусалим не соприкасался с нами. Наш квартал, Керем-Авраам, принадлежал Чехову.
Подготовка Именно в рамках такого Иерусалимского литературного вечера мы и предложим нашим участникам познакомиться с произведениями самых разных авторов об Иерусалиме и его жителях. Как будет проходить этот вечер? Участники получат приглашение на вечер, желательно именное («Г-н/г-жа …, мы имеем честь пригласить вас…»). Можно также сообщить в приглашении о дресс-коде. Необходимо заранее подготовить помещение, в котором будет проходить вечер. В разных местах большого зала устроим читальные уголки. Важно создать приятную обстановку, поэтому вместо стульев лучше использовать покрывала и мягкие подушки, а вместо яркого освещения – свечи или настольные лампы. Важной деталью является столик с песочными часами, при помощи которых можно будет понять, когда закончится чтение текста. В каждом таком уголке будет находиться один из ведущих. В разных уголках одновременно будут звучать разные тексты, и посетители литературного вечера смогут присоединиться к любой группе. Стоит приготовить достаточное количество копий каждого текста: возможно, некоторые участники захотят следить по тексту во время чтения или прочитать его вместо ведущего. После того как текст прочитан, участники смогут взять себе его копию, если захотят. Есть и чайный уголок, в котором участники смогут отведать чая с конфетами в перерыве между слушанием разных текстов, поделиться впечатлениями от услышанного и дать друг другу рекомендации – какой из читальных уголков стоит посетить…
Ход сессии Чтобы обеспечить непринужденную и интимную атмосферу, нужно создать четкие рамки правил поведения, которые должен огласить ведущий вечера, когда все приглашенные гости будут в зале. «Закон конца и начала»: выбрав один из читальных уголков, участник не может перейти в другую группу в середине рассказа, нужно дослушать текст до конца. Второй закон – «Уважение к тексту»: во время чтения текста ведущим или другими участниками строго запрещается мешать и перебивать читающих. И, наконец, «Музыкальная пауза»: во время прочтения текстов музыка будет звучать очень тихо, однако, когда все группы закончат читать и обсуждать тексты, музыка зазвучит значительно громче. У участников будет возможность отдохнуть перед прочтением следующей истории, выпить чая и поделиться с другими участниками впечатлениями. Здесь же можно будет получить литературный совет и определиться с выбором следующего текста. В самом конце, после прочтения всех текстов, можно предложить участникам присоединиться к одному из ведущих и обсудить, сравнить прочитанные литературные отрывки. В некоторых читальных уголках могут появиться краски, карандаши, бумага, ручки: возможно, у кого-то появится желание высказаться – проиллюстрировать текст или придумать собственный рассказ. Рассказов об Иерусалиме, с которыми можно знакомиться в рамках данной сессии, бесконечное множество – мы приводим лишь некоторые из них.
Примеры
Шмуэль Агнон Жила-была козочка Один старик страдал надсадным кашлем. Повели его по врачам, и те велели пить козье молоко. Тогда он купил козу и в свой сарай отвел. Но вскоре коза пропала. Искали ее долго, но не нашли ни на дворе, ни в саду, ни на низкой крыше дома учения, ни в горах, ни в полях. Несколько дней пропадала она, и когда наконец возвратилась, было вымя ее полно молоком вкуса райских плодов. И с тех пор исчезала она не однажды. Найти ее не могли, как ни искали, пока не возвращалась сама – с выменем, полным молока, меда слаще, зефира нежней. Сказал как-то раз сыну старик: «Сын мой! Я знать бы желал, куда она хо-
Примеры дит и откуда приносит нам то молоко, что на вкус столь приятно и столь же целебно». Сын ответил: «Я знаю, что делать». И веревку принес, чтобы козе к хвосту привязать. Отец удивился, не понял – зачем. Сын тогда пояснил: «Коза, как захочет уйти, за веревку потянет, а я, за другой ухватившись конец, с ней отправлюсь в дорогу». В знак согласья кивнул головою старик и промолвил: «Если мудр ты сердцем, мой сын, возликует и сердце мое». Привязал тогда мальчик веревку к хвосту, и как только коза уходить собралась, крепко сжал он свободный конец и за нею отправился вслед. Подошли они вскоре ко входу в пещеру. За веревку держась, мальчик вслед за козой в ту пещеру вошел. Шли и шли они, и проносились часы или дни. А козе был тот путь нипочем – всю дорогу виляла хвостом и только и знала, что блеять. День забрезжил вдруг – кончилась тьма. И вот вышли они из пещеры и увидали: высокие горы, холмы и деревья на них, и плоды наливные; ключ струится в горах – бьет живою водой; ветер легкий струится волной ароматов. Коза подошла к рожковому дереву, полному сладких, медовых плодов, – стала есть их и воду ручья попивать. А мальчик обратился к прохожим: «Заклинаю, скажите мне, добрые люди, где я и как эта местность зовется?» Отвечали ему: «Это Израиль, Святая Земля, а ты – возле Цфата». И тогда обратил он лицо свое к небу и так произнес: «Благ Он, благословен Тот, Кто привел меня в страну Израиля». Землю поцеловал, сел под деревом и подумал: «Доколе дышит день, пока не набежали тени, посижу-ка я здесь под деревом, на склоне горы. А затем – домой возвращусь, чтобы привести отца и мать в страну Израиля». Так отдыхал он, наслаждаясь святостью Страны, и вдруг глашатая услышал: «Пойдемте все навстречу царице Субботе». Увидел людей в белоснежных накидках, ангелам подобных, с ветвями мирта в руках. В домах же загорелось множество свечей. Он понял: субботний вечер темноту принес, уже нельзя уйти. Сорвал тростинку, вместо чернил взял чернильный орешек, лист бумаги достал и отцу так письмо написал: «От края земли песнь мою воспою, ибо я прибыл благополучно в страну Израиля – нахожусь поблизости от Цфата, города святого, и наслаждаюсь святостью его. Не спрашивай, как я пришел сюда – держись покрепче за веревку, привязанную к козьему хвосту, и по следам козы пойди. Тогда безопасен будет твой путь, и приведет тебя в страну Израиля». Скатал записку мальчик трубочкой и вложил в козье ухо. Подумал так: «К отцу коза придет, отец ее по голове погладит, и головой она тряхнет. Тотчас записка выпадет из уха, отец ее увидит и прочтет. Найдет конец веревки и отправится вслед за козой в страну Израиля». Коза вернулась к старику, но голо-
Примеры вою не трясла – не выпала записка. Старик увидел, что вернулась коза одна, и в горе стал волосы рвать на себе, и зарыдал он горько, и к сыну так воззвал: «Сын мой, сын мой, где ты? Почему я не погиб вместо тебя, сын мой, сын мой… – так рыдал он, оплакивая сына, – погубил его лютый зверь, растерзан, растерзан мой сын!» Был он безутешен, говорил: «О сыне убиваясь, в могилу я сойду». И всякий раз, завидев козу, восклицал: «Горе отцу, отославшему сына, горе и той, что была его смерти причиной!» И не знал покоя тот старик, пока не позвал резника, чтобы ее убить. Убил ее резник и шкуру снял – тогдато и выпала из уха записка. Старик подобрал ее, развернул – и узнал почерк сына. Прочитал, и тогда, поражен новым горем – пуще прежнего – стал волосы рвать на себе, и рыдать, восклицая: «Горе тому, кто счастье свое своими руками сгубил и злом отплатил несущей добро!» Сокрушался он о козе много дней, утешенья не зная, и так размышлял: «Ведь мигом я мог очутиться в стране Израиля. О, горе! Теперь так и умру в изгнании». С тех пор скрыт вход в пещеру от любопытных глаз. Пути короче нет – искали много раз. А мальчик тот, коли не умер, процветает: в доброй старости, покойно и счастливо живет он в той Стране. Перевод Петра Криксунова
Н. В. Берг Иерусалим Перенесемся же в Священный Град при новых условиях, которые не существовали для наших отцов: в удобной, комфортабельной каюте русского парохода («Владимира», «Олега», «Константина»), с маленькой пароходной библиотекой под руками, где чего хочешь, того просишь; особенно всяких иностранных книг, в лучших английских переплетах; слушая подчас на ином пароходе звуки хорошего пианино и, наконец (что в особенности важно для русского байбака), съедая обеды, к каким привык всякий благовоспитанный желудок. Проехав потом по разным скалистым и диким ущельям – где голым, где покрытым маслинами – подымаемся на гору очень грустного вида. Довольно ровная, каменистая плоскость идет на большое пространство. Не на чем остановить взгляд. Глыбы серых камней, вьющаяся между ними – одна и та же много веков – дорожка, инда разбегающаяся на две и на три такие же дорожки, которые где-нибудь снова соединятся в одну. Вдали неясные холмы: таковы с этой стороны окрестности святого града; таковы же они и с других сторон. И от Мертвого моря, и от Хеврона, и от Найлуза – откуда бы вы не подъезжали к Иерусалиму – везде тот же серый, стесняющий душу вид. Вечная грусть почиет кругом; и кажется невероятным, чтобы тут жили, в этом царстве покоя и смерти, а между тем живут, и еще как живут!.. Есть дивная точка, при-
Примеры влекающая и оживляющая здесь все: мы к ней приближаемся… Влево, на краю горизонта, чертится яснее пологий холм, с белым зданием: это Элеонская гора с мечетью – некогда церковью Вознесения. Правее протянулась дымчатая линия каких-то стен; за ними – два, три белые купола; местами – бледная неопределенная зеленца. Это Иерусалим! Вы всматриваетесь жадно в дымчатые линии, ищете того величественного, большого города, который привык рисоваться с давних пор при этом имени в ваших детских мечтах. Может ли быть мал город, где совершилось столько событий! Но, с тех пор как он был велик, протекло много времени, и теперешний Иерусалим глядит не широко – весь в раме серых, зубчатых стен, как в ящике. Странные, оригинальные здания начинают виднеться по мере того, как мы приближаемся к городу: здания собственно иерусалимские, каких нет нигде в такой массе. Мы говорим о небольших каменных домах, осененных одинокими куполами. Точно белые хлебы сидят эти купола друг подле друга на крышах, которые идут уступами. Посредине их два крупные купола – Воскресения и Гроба Господня. Их типические очертания чересчур известны, чтоб описывать их подробно. Всё вместе отзывается глубокой древностью, развалинами, не живым, а как бы покончившим свои счеты с историей городом. Долго вы смотрите и не верите, что это город, как все города, заключающий в своих стенах живое, довольно значительное население. Но вот уже Яффские ворота, которыми обыкновенно въезжают в город. Бугор пред ними начинает пестреть народом. Арабы и турки в своих цветастых одеждах; темные монахи; увалень-солдат в синем сюртуке; сухая фигура бедуина, пустившего на сорную кучу коня и прилегшего тут же, пыхтя своею коротенькою, бедуинскою, трубочкой; пара зыблющихся верблюдов с огромными вязанками дров по бокам и их погонщик, жиденький, плохо одетый араб, в чалме либо феске, – все это пестреет и движется тут, уплывает в большие, широко растворенные ворота, еще сохранившие свою древнюю ковку, не то выплывает оттуда, навстречу путешественникам. Вы чувствуете элементы носящейся вокруг жизни. Да! Это город, а не развалины. Широкая пасть Яффских ворот поглощает и нас с нашими ослами. Налево – дома и лавки, разумеется, восточного фасона. В узкий переулок мелькнуло, как в окошко, что-то похожее на поле, усеянное камнями, – это урочище Вирсавия. Направо ров и за ним цитадель, слывущая в народе Давидовой башней, а русские поклонники называют ее просто-запросто Давыдовым домом. Собственно, это башня, выстроенная пизанцами в период крестоносцев.
В Иерусалиме двадцать тысяч жителей: семь с половиной тысяч евреев, восемь тысяч мусульман. Остальные – христиане разных наций
Примеры
Дорога идет немного под гору, по скользкой, скверной мостовой, сильно напоминающей иные московские весною. Нужна большая привычка, чтобы спокойно ехать и спокойно разглядывать любопытный город, не боясь ежеминутно грянуться вместе с конем на камни. Иногда все четыре ноги коня скользнут, и кажется: вот уже он полетел – ничуть не бывало! Он непременно справится и идет тем же мерным шагом дальше. (То же самое бывает зачастую и в горах.) Но не опасайтесь: ваш конь не упадет и вас не уронит; он все-таки привычный к таким условиям путешествия, благородный конь арабский, легкий, как ветер, с миниатюрным, аристократическим копытом, подкованным совсем иначе, нежели как куются у нас: его подкова пред иною европейскою – сущий башмачок красавицы пред тяжелыми сапогами селянина. Затем непременно нужно сделать поворот влево – узкою, сумрачною улицей, между домов и лавок, вроде сплошных желтых стен. Так же скользко, так же с непривычки захватывает дух. Что за пестрота валит навстречу! Русские бабы рядом с бедуинами, турками, монахами разных сортов, в черных и рыжих одеждах. Куча овец прижалась недвижимо к одной лавке и неизвестно чего дожидается, чтобы двинуться дальше. Никто этого не видит, никого это не беспокоит. Заболтался, видно, с кем-нибудь или пропал по какому-либо своему делу их погонщик, чумарзый из чумарзых парень, с лицом, грудью и руками цвета пережаренной говядины. Сырая верблюжья шкура протянулась поперек улицы, и живой верблюд идет себе, покачиваясь из стороны в сторону, мнет своею тяжелою ступней одежду своего брата, который тоже прохаживался тут не раз при жизни и топтал шкуры старшего верблюжьего поколения. Обычай распяливать таким образом это добро по улицам, для проветривания и вывяливанья, восходит к весьма далеким временам. Дальше – арбузные и дынные корки выброшены из дому, вместе со всяким сором, преют и попираются тут ногами различных скотов, заодно с верблюжьими шкурами. Горящие уголья вытрушены на середину мостовой, и никому нет до них дела, хоть искры, треща, летят во все стороны. Патриархальное, дивное существование! Люди, живущие и бродящие там, имеют, по-видимому, особое понятие о порядке и чистоте, нежели все другие. «Летят искры и дымит: ну, так я обойду! Собака лежит свернувшись кренделем: и ее обойду, не то ударю палкой; взвизгнет она и ляжет снова направо или налево, вот и все!..» Валит толпа обыкновенно серединой улицы. Один задевает бесцеремонно другого и, конечно, не извиняется. Слова «извините, виноват!» и тому подобные не существуют на языке чумарзых. Иди как знаешь. Зацепили, ну и ты зацепишь, эка беда! Крик неимоверный! Валящий народ отзывается по преимуществу пустыней, припалом солнца, какого мы не знаем. Лица – сущие кирпичи, что называются «железняками», оттого что
Примеры перележали чересчур в огне и коегде отливают синеватым блеском полированного железа. Эти ребята не могут не разговаривать во все горло. В лавках, пестреющих более всего местным товаром: гирляндами четок всевозможных сортов, перламутровых и других крестиков, тростей с Иордана и с Синая – в этих лавках вечный шум и споры. Русские слова влетели вам в уши. Мы уже сказали, что русский простой человек знать не хочет иностранного языка в Палестине: он заставил чуть не весь Иерусалим и Вифлеем выучиться немного по-русски. «Брат, а брат! – обращается к вам какой-то красивый парень с довольно белым лицом и с бровями почти в ладонь шириною: – Брат! Купи у меня! Пойдем!» Этот названный братец пришел из Вифлеема, до которого всего-навсего часа два. Его черный, не то зеленый, халат показывает некоторый достаток. Белая чалма его чиста. Вообще, он глядит иначе, нежели всё остальное на улице – это вифлеемлянин. Мелькнуло что-то европейское: ковер со львом, разные галантерейные вещицы, детские куклы, даже игральные карты. Кажется, что такого – увидеть в окне карты, но здесь, в Иерусалиме, они как-то кричат, режут глаза, как-то странны и неестественны. Европейский магазин, мелькнувший нам в глаза, принадлежит (как вы, вероятно, угадали) кому-нибудь из зажиточных потомков Авраама. Если остановиться и задуматься немного, мысль ваша начертит дивную историю скитания предков этого господина, осматривающего с порога лавки проезжих и прохожих своими острыми и умными глазами. Испания, Германия, Польша и Турция… Бог ведает, каких стран не видали его деды, прадеды и так дальше. Чего не испытали его дед и прадед, блуждая по вселенной и всюду унося с собою свою веру, свою энергию, свое терпение, изворотливость, а с ними, в известном слое, одежды и пейсы прародителя. Вечно они были одни и те же; и стоит вам бросить на последнего его потомка мимолетный взгляд – вы ту же минуту, не задумываясь, определите, кто это, какая это нация. Еще два-три поворота мимо таких же домов, лавок, фигур, и мы стали у гостиницы для русских, называемой в народе Казанова. Я говорю о прежних временах, когда «русские гостеприимные дома» за стенами Иерусалима еще не были готовы. Теперь же большинство русских останавливается там. После значительного отдыха (так как человек, проехавший верхом часов двенадцать по скверным дорогам, непременно разбит) начнется для путешественника иерусалимская жизнь – жизнь, по преимуществу, прошедшего, жизнь развалин и древних памятников. Бесконечные воспоминания роятся в нем на всяком шагу. Сотни и тысячи имен Ветхого и Нового Завета встают в воображении поминутно, то здесь, то там; и этот дивный Иерусалим давит своим величием и грандиозностью мелкую суету настоящего Иерусалима.
Примеры
Григорий Канович Сон об исчезнувшем Иерусалиме Он, кажется, снился мне еще в колыбели – задолго до того, как я впервые увидел Его наяву; задолго до того, как в сорок пятом Он принял меня в свои кровоточащие, задымленные войной объятья; задолго до того, как в Нем вырос могильный холмик, глина которого заляпала все мои радости и навсегда окрасила в ядовито-желтый цвет все мои печали; ибо под ним нашла (нашла ли?) упокоение моя мама, да будет память о ней благословенна! За свою уже некороткую жизнь я побывал во многих городах – в НьюЙорке и Париже, в Торонто и Женеве, в Лондоне и Турине, в Праге и Варшаве, но ни один из них, величественных, неповторимых, желанных, не входил в мои сны. Мне снился только Он, единственный город на свете. Мне снились Его улицы и переулки, узенькие, как веревки, на которых веками сушилось еврейское белье – непросыхающее от пролитых слез, засиненное синькой несбывшихся надежд, дерзких и высоких, как утренние облака, мечтаний, ливнем обрушивавшихся на неокрепшие души дворовых мальчишек и девчонок со звучными царскими именами – Юдифь и Руфь, Соломон и Давид. Мне снились Его черепичные крыши, по которым кошки расхаживали, как ангелы, и ангелы, как кошки. Мне снились Его мостовые, где каждый булыжник был подобен обломку Моисеевой скрижали. Мне снились Его синагоги и базары – шепот жаркой, почти неистовой молитвы чередовался и перемежался в моих ночных видениях с исступленными выкриками торговцев сладостями и рыбой: «Кугл!.. Хейсе бейгалех!.. Фрише фиш!..» Выкрики звучали грозно и проникновенно, как псалмы, а торговцы напоминали древних пророков – на ветру развевались их седые космы; глаза горели неземным огнем; от картофельной «бабки» пахло не прокопченной до черноты печкой где-нибудь на Завальной или Новогрудской, на Мясницкой или Рудницкой, а жертвенником, разложенным у подножия Хермона или Иудейских гор. В моем детстве, которое, уже само стало сном, сновидения о Нем, удивительном и недосягаемом для меня городе, навевались бесконечными, томительными рассказами домочадцев – бабушки и дедушки, дядьев и теток, никогда и никуда не выезжавших за пределы нашего местечка, но знавших обо всем на свете не меньше, чем сам Господь Бог, вымыслами наших многочисленных соседей, словоохотливых и скорых на выдумку (выдумками мои земляки день-деньской вышивали серую холстину жизни), голодных странников и нищих, забредавших к нам, на берега Вилии, и щедро расплачивавшихся за ночлег и пищу всякими байками. Их неспешные повествования, их долгие, растягивавшиеся порой до
Примеры рассвета истории будоражили воображение, как пасхальная Агада Господи, Господи, сколько хмеля было в том прекрасном, в том незабываемом вранье, в той ошеломляющей, благодатной полуправде! От них кружилась голова, дом переполнялся горестно-счастливыми вздохами и восклицаниями, в которых соединялись тоска и восторг, страсть и таинственные упования. – О! – вскрикивала моя тетя Хава и тайком утирала слезу. Ей, старой деве, Он тоже снился. Может быть, чаще, чем мне. Он снился ей в виде огромной, разбитой на широком лугу хупы – свадебного балдахина, под которым она вся в белом, разморенная от собственного счастья стоит рядом со своим избранником. Там, в том удивительном городе, даже последние дурнушки выходили замуж. Там каждый час и каждый божий день женихи и невесты обменивались золотыми колечками. Вильно для моей тети Хавы и был таким затерянным во Вселенной золотым колечком! – Ох! – как в бане, стонал от восторга при упоминании Его имени дядя Лейзер. Ему Он тоже являлся во сне. Дяде Лейзеру снилось, что его избрали старостой Большой синагоги, что у него вышитая бисером кипа, от которой голова светится в сумерках, как звезда на небосклоне. Лейзер мечтал, чтобы его похоронили рядом с самим рабби Элиягу. Уж если судьба судила ему столько лет промучиться в такой дыре, как наше местечко, то пусть хоть после смерти выроют ему могилу по соседству с Виленским Гаоном, праведником из праведников, мудрецом из мудрецов. – Да-а-а! – смачно, врастяжку, гундосил пекарь Рахмиэль, родившийся в Том удивительном городе, но младенцем привезенный в языческую Литву. Он выпекал другие мечты, чем Лейзер, ему никакого дела не было до вышитой бисером кипы, он согласен был лежать на кладбище с кем угодно – кладбище не супружеское ложе, но всякий раз, когда заговаривали о Вильне, он видел себя владельцем кондитерской лавки напротив Большой синагоги, где с утра до вечера продавал пахнущие раем булочки с изюмом и корицей. Сам Всевышний после утренней молитвы заглядывал к нему, чтобы их отведать. Из этих баек, заросших преувеличениями, как непаханное поле диковинными цветами, из этих рассказов, повергавших то в уныние, то в трепет, граничивший с лихоманкой, из этих воздыханий и восклицаний, из этих намеков и полунамеков вырастало то, чего ни под одной местечковой крышей не было, чего нельзя было узреть ни за одним окном, будь оно даже в позолоченной раме. Из них складывался образ Города городов, еврейского острова в бурном океане ненависти и чужести, образ столицы еврейского благочестия и премудрости. Из них, словно сверкающий огнями корабль, выплывал Он, город наших снов.
Примеры
То был удивительный корабль – он плыл одновременно по воде, по воздуху и по суше. Он заходил, как в гавань, в каждый дом, в каждую избу. Трюмы его были полны драгоценностей и сокровищ и всегда открыты для всех – бери, насыпай в карман и в душу, богач и бедняк, умный и глупец, счастливый и несчастный! До сих пор в моих заложенных галькой воспоминаний ушах звучит его протяжный гудок, который, наверно, не умолкнет до моего смертного часа. Он будит живых и мертвых. От сна до яви было всего сто тридцать километров. Что значит сейчас, в эпоху сверхзвуковых лайнеров и мощных «мицубиси» такое расстояние? Но тогда!.. Тогда путь от нашего местечка до Вильны казался таким же далеким, как до Большой Медведицы. Недосягаемость умножала тоску и любовь. Как говорила моя бабушка: рафинад слаще в мыслях, чем во рту, во рту он тает, в мыслях – никогда. Вильно никогда не таял в мыслях тех, кого испокон принято называть литваками. Помню, как сапожник Шимен Дудак, закатывая свои маленькие, как щелочки в амбарном замке, глаза и поднимая к лысому, гладкому, как бита, черепу мохнатые черные брови, восклицал: – Господи! Какие там сапожники! Их шила выточил сам Вседержитель. Помню, как портной Шимшен Банквечер, почесывая свои шляхетские усы и припадая на укороченную ногу, открыто выхвалялся: – Я учился шить в Вильне. Таких портных, как там, свет не видывал. Они горбатых выпрямляют. Помню, как наш местечковый сумасшедший Мотке, кроткий, всегда одетый в белое, как в саван, говорил: – Вот это город! Вот это город! Там все сумасшедшие. Все! И в знак согласия с самим собой причмокивал языком. Моя бабушка, прозванная за свою набожность Боговой невестой, просто бредила Вильно, рвалась туда изо всех сил, шептала Его имя, как шепчут имя возлюбленного, готовилась если не к встрече, то хотя бы к короткому свиданью – поднимется на второй ярус Большой синагоги, пробормочет молитву, и Господь услышит ее, простит все прегрешения, задует, как свечу, ее старость и снова зажжет ее молодость. Но мечте не суждено было сбыться. Как не суждено было сбыться мечтам ее сородичей и земляков, скромных и не очень удачливых тружеников – торговок рыбой, повивальных бабок, портных и сапожников, шорников и столяров, лавочников и лудильщиков, по воле Всевышнего или по воле Дьявола завершивших круг земной. Я не могу сказать ей, моей бабушке, Боговой невесте, правду о Большой синагоге. Я не могу сказать об этом ни одному из более двухсот тысяч евреев, погибших во второй мировой
Примеры войне в Литве – ни младенцу, брошенному заживо в яму, ни старику, бормотавшему не то в огне, не то под огнем затверженное с детства «Шма, Исраэль» – «Слушай, Израиль». Мертвые, как и живые, не верят в правду, не оставляющую им надежду. Как это так – нет Большой синагоги? Кто говорит, что и следа от нее не осталось? Придет Мессия, и мы, мертвые, встав из могил, первыми поспешим туда молиться!.. Она, моя бабушка, еще задолго до неслыханной резни, до чудовищной косовицы, не оставившей в литовских местечках ни одного всхода, ни одного растеньица, ни одной веточки на Древе Израилевом, не давала и соринке упасть на ее мечту, на ее сон, на ее любимый город. Он сиял для нее во всем своем ослепительном блеске и красоте. До войны только один человек в нашем местечке сподобился чести побывать в Нем – балагула Пейсах по прозвищу Цимес, дальний родственник моего деда. Когда он вернулся из Вильно, бабушка спросила его: -Ну, как? Что ты скажешь? Она ждала от него слов, которых до сих пор не слышала, слов, от которых в измученной, затянутой непроницаемыми тучами душе, вдруг расцветет радуга, но Пейсах, зная нрав старухи, мялся, долго шмыгал красной морковкой носа, переминался с ноги на ногу, словно стоял не на деревянных половицах, а на плоту.
Город как город. Шум, толкотня, грязь… На каждом шагу евреи. А уж балагул, как собак нерезаных. И все? – ужаснулась бабушка. Все,– искренне пробурчал балагула. А Большая синагога!.. А могила Гаона!.. А… А… А… – все звуки, жившие у нее внутри, вдруг рассыпались, улетучились, исчезли. Старуха закашлялась, пытаясь вытолкнуть из горла не то удивление, не то презрение к Пейсаху. Тот смешался, заморгал своими разновеликими, как две неодинакового достоинства монеты, глазами и примиритель но бросил: Не веришь?.. Съезди сама!.. После Йом-Кипур могу тебя взять с собой! Но бабушка еще больше на него рассердилась. – Ни за что! – прошипела она. С кем угодно поедет – только не с ним. Ни после Йом-Кипур, ни на Хануку, никогда. Она лучше пешком пойдет, одна, без попутчиков, чем сядет в его задрипанную телегу, воняющую мочой и сырыми кожами. С кем угодно, но не с ним, мужланом, обжорой и выпивохой, который кроме корчмы, лошадей и дорожной грязи ничего не видит на свете. Ни-че-го!.. Спасибо ей за гнев и обиду – она уберегла от порчи мои сны, не позволила законопатить трюмы плывшего по нашему тихому омуту корабля с его драгоценностями и сокровищами. Благодаря ей до рокового двадцать второго июня – мое детство еще заливало светом, струившимся из окон Большой синагоги, – светом святости
Примеры и веры; благодаря ей оно продолжало пахнуть, не извозчичьей правдой, грубой и зловонной, как конская моча или сырые кожи, а благовониями вымысла, который возвышал душу и переносил ее в иные, недоступные и прекрасные пределы: благодаря ей у меня был неосязаемый, верный талисман, охранявший меня от зла и отчаяния. Война не разлучила меня с городом моих снов. Правда, я все реже и реже видел его во сне, но жизнь то и дело сталкивала меня с людьми Оттуда. В теплушке по дороге в неведомый, ничего хорошего не суливший Казахстан я услышал: – Я из Вильно. Из Иерушалаима де Лита. Я забыл лицо своего соседа по шершавым занозистым нарам, впивавшимся, как полевые слепни, в мое отощавшее тело, но голос его, горестно-приглушенный, хриплый, сохранил на веки вечные. Я не знаю, кто был этот человек – может, он был пекарем, державшим лавку напротив Большой синагоги, может, портным, выпрямлявшим горбатых, может, наборщиком типографии, где печатались на дешевой бумаге еврейские книжки, может, переписчиком Торы, не сделавшим за свою долгую жизнь ни одной ошибки. Его вынесли из душного, пропитанного потом и горем вагона товарного поезда на полустанке недалеко от Свердловска и положили на чужую, холодную землю, и ранняя русская вьюга замела его крупными хлопьями, укутывая, как в погребальное покрывало. Под стук безжалостных колес, увозивших нас в неизвестность, я по слогам повторял: – Ие-ру-ша-ла-им де Ли-та! Ие-ру-шала-им де Ли-та! Что это было – бред или заклинание? Наверно, все-таки заклинание. Я заклинал свой страх, свою беспомощность, я заклинал русскую вьюгу, русские просторы, встречные русские поезда, безостановочно мчавшиеся на войну и обдававшие наш состав горячим паровозным паром, громкими солдатскими песнями и студеными волнами безысходности. Возвращаясь к тем дням, я ловлю себя на мысли, что смерть моего попутчика была предвестьем чего-то большего, чем уход отдельного человека. Вместе с ним вьюга на полустанке заметала не только дорогу назад, в Иерушалаим де Лита, но и сам Иерушалаим де Лита, она укутывала в саван его черепичные крыши, по которым кошки расхаживали, как ангелы, и ангелы, как кошки; его Большую синагогу, его мостовые, где каждый булыжник был подобен обломку Моисеевой скрижали, она заметала непролазными сугробами мои сны. Нет, нет, подбадривал я себя, нет такой вьюги, что замела бы город, к которому тянулись сердца всех евреев Литвы; нет такого ветра, который сдул бы в море забвений этот остров еврейской мудрости и благочестия.
Этот материал — часть книги «Шавуот Израильские Праздники». Смотрите также другие пособия антологии.