Материал из книги «Евреи в современном мире: лицом к другому» антологии еврейского педагога «Активи» (JDC).
7. Образы христиан в средневековой еврейской народной литературе
Самой крупной этнолингвистической группой современного еврейского народа (более девяноста процентов в бывшем СССР, около восьмидесяти в мире и более половины в Израиле) являются ашкеназские евреи, сформировавшиеся как особая группа в Европе, где их предки более тысячи лет жили на положении меньшинства в окружении христиан. В этих условиях внешние, нееврейские (в данном случае христианские) влияния на еврейскую культуру не могли не быть значительными. Важным письменным памятником, позволяющим воссоздать картину стереотипов восприятия традиционным еврейским обществом его нееврейского окружения, являются дошедшие до нас произведения еврейской народной литературы Средневековья. Средневековая народная литература евреев Ашкеназа принадлежит одновременно к двум цивилизациям – собственно еврейской и европейской. Само по себе наличие особой «еврейской географии» средневековой Европы, делившей эту часть света на специфически еврейские историко-культурные области, прежде всего Ашкеназ (Центральная Европа) и Сфарад (Пиренейский полуостров), а также и другие – как то: Царфат, Италию, Яван, границы которых совсем не обязательно совпадали с границами государств, созданных на этой территории христианами, говорит, с одной стороны, об обособленности евреев, а с другой – об их укорененности в Европе. Современный израильский историк Яаков Исраэль Юваль, автор популярной и вызвавшей достаточно острую полемику книги «Два народа во чреве твоем.
Евреи и христиане – взаимные стереотипы», отстаивает точку зрения на еврейско-христианские отношения в средневековой Европе, которую сам он называет «концепцией диалога». По мнению автора книги,
Юваль Яаков Исраэль. Shney goim be-vitnekh. Yehudim ve-notsrim – dimuim hadadiim (Два народа в чреве твоем. Евреи и христиане – взаимные стереотипы) / на иврите. Тель-Авив: Ам Овед, 2000. «концепция диалога» является отрицанием устаревшей точки зрения, «подчеркивавшей аутентичность еврейства». Его определение иудео-христианского диалога в средневековой Европе сводится в целом к следующему: «…концепция диалога видит в бытии евреев в христианской Европе существование, в котором немалое место занимает впитывание, усвоение, осмысление ценностей окружающей среды, ее языка жестов, ее церемоний, ее точек отсчета. В этом кроется специфика еврейства Ашкеназа <…>. Если евреи Сфарада были лишь одной из групп в разноликом и гетерогенном окружении, то евреи Ашкеназа были единственными чужаками в чрезвычайно гомогенной среде. Принадлежность к единственной группе-меньшинству требовала возведения преград – и действительно, на уровне открытой вербализации еврейство Ашкеназа создало свой мир, максимально отчужденный от христианства. Однако именно это длительное пребывание в тени господствующей религии способствовало мощнейшему контакту с культурой окружающего большинства, контакту, от которого не защищали самые высокие преграды». С одной стороны, Я. И. Юваль подчеркивает отчужденность и даже антагонизм между евреями и христианами средневековой Европы. Первый заголовок его книги представляет собой цитату из библейской книги Бытие (Быт. 25:23), подразумевающую праотца Иакова (то есть еврейский народ) и его брата-близнеца и одновременно антипода Эсава, которого евреи Средневековья идентифицировали с христианским миром. С другой стороны несомненно культурное влияние со стороны христианского большинства на евреев Ашкеназа. В народной литературе оно прослеживается на самых различных уровнях, даже если не останавливаться особо на германском происхождении идиша, языка еврейской народной литературы Ашкеназа. Достаточно упомянуть о существовании в позднесредневековой ашкеназской фольклорной традиции жанра пуримшпиля, восходящего к европейскому народному театру и отсутствующего в фольклоре других этнолингвистических еврейских групп. Даже зафиксированные в первой половине ХХ века от восточноевропейских информантов тексты пуримшпилей обнаруживают некоторые языковые особенности, свойственные архаичным диалектам идиша, бытовавшим в историческом средневековом Ашкеназе, что говорит о преемственности этих фольклорных текстов по отношению к более древним, появившимся, вероятно, еще до переселения ашкеназских евреев в Восточную
Европу. Однако пуримшпили в силу своей библейской сюжетной основы (книга Эсфири, продажа Иосифа, жертвоприношение Исаака, Давид и Голиаф и т. п.) могут служить материалом для анализа образов христиан в средневековом еврейском фольклоре лишь в опосредованном виде (в пуримшпиле, содержавшем зачастую элемент злободневности и актуальности, те или иные библейские персонажи, несомненно, служили аллегорией, за которой скрывались актуальные в том или ином конкретном политическом контексте фигуры христиан). Иначе обстоит дело со средневековыми еврейскими сказками, многие из которых дают богатый материал для анализа образов христиан в еврейском фольклоре. Важнейшим из дошедших до нас памятников средневекового еврейского фольклора являет сборник, известный под названием «Майсебух», то есть «Книга сказок». В 5302 (1602) году в Базеле вышло в свет первое известное печатное издание книги «Майсе-бух», включающее в себя двести пятьдесят семь фольклорных историй, легенд и сказок. Составителем книги (в том виде, в котором она была напечатана) и ее издателем был Яаков бен Авраам Полак, уроженец Литвы, фигурирующий также под прозвищем Янкев Мойхер-Сфорим (то есть «книготорговец»). Издание «Майсе-бух» стало важной вехой в истории еврейской литературы. Макс Эрик, исследователь средневековой литературы на идише, погибший в сталинских застенках, писал в своей «Истории литературы на языке идиш»: «Крупнейшим событием еврейской нарративной литературы в XVII–XVIII веках стала книга «Майсе-бух» <…> «Майсе-бух» – это больше, чем просто произведение, это целая
См.: Чернин В. Рецензия на книгу: Береговский С. Пуримшпили. Еврейские народные музыкально-театральные представления. Киев, 2001 // Вестник Еврейского университета. М.; Иерусалим. 2003. № 8 (26).
Цинберг Исроэл. Geshikhte fun literature ba yidn (История еврейской литературы) / на идиш. Т.
6. Нью-Йорк: б.
д. С. 210. литературная школа, и до конца XVIII столетия «Майсе-бух» питала еврейскую беллетристику…» Однако это не означает, что до появления в 1602 году базельского издания «Майсе-бух» на идиш не печатались сборники легенд и сказок. Можно упомянуть изданную еще в 1552 году в Венеции книгу «Maysim di geshen» («Истории, которые случились на самом деле»), а также написанную еще в XV веке Ицхаком бен Элиэзером из Вормса, но впервые напечатанную (в Кракове) лишь в 1571 году книгу «Ройзн-гортн» («Сад роз»). Несомненно, что задолго до появления первых печатных сборников еврейских сказок такие сборники существовали в рукописном виде. «Майсе-бух», не будучи первым сборником сказок на идише, является наиболее маcштабным памятником этого жанра в еврейской литературе и, по сути, квинтэссенцией сказочного фольклора позднесредневекового Ашкеназа. На протяжении многих поколений по своей популярности она уступала только одному памятнику позднесредневековой литературы на идише – религиозной книге «Ценно у-рэно», которую именовали также «Библией для женщин». При этом само название данного сборника – «Майсе-бух» – первоначально, еще до распространения книгопечатания, было нарицательным, обозначая не конкретную книгу, за которой в итоге закрепилось в истории еврейской литературы это название, а вообще любой сборник сказок на идиш. Источники сюжетов сказок «Майсе-бух» по своему происхождению мо8 гут быть разделены на три группы.
Эрик Макс. Di geshikhte fun der yiddisher literature (История литературы на языке идиш) / на идиш. Варшава: 1928. С. 353/
См.: Шмерук Хонэ. Reshita shel ha-proza ha-sipurit be-yidish u-merkaza ba-Italia (Начало п вествовательной прозы на идише, центром которой была Италия) // Sefer zikaron le-Arye Lion Karp / на иврите. Иерусалим: 1967.
Katz Dovid. Words on Fire. The Unfinished Story of Yiddish, «Basic books». New York: 2004. Р. 94–99.
Бен-Амос Дан. Еврейская народная литература. М.: Дом еврейской книги, 2004. С. 77
Четыре сказки из «Майсе-бух» были опубликованы в переводе на русский язык. См.: Сказки еврейского средневековья / пер. и предисл. В. Чернин // Иерусалимский журнал. Иерусалим: 2003. № 14–15. С. 253–264. Значительно больше сказок этого цикла доступно в пере-
Талмудическая литература, написанная в оригинале на древнееврейском и арамейском и подвергшаяся при переложении на идиш некоторой переработке. К группе текстов, базирующихся на талмудических сюжетах, принадлежат такие сказки, как «Царь Соломон и Асмодей», «Рабби Акива и его верная жена», «Пир для Бога», «Сон длиною в семьдесят лет», «Чудо, произошедшее с женой рабби Ханины», «Прозелит Онкелос» и др.
Средневековые еврейские сказания и легенды, возникшие в Ашкеназе и изначально существовавшие на идише. К этой группе текстов принадлежат, в частности, те сказки, переводы которых на русский язык были опубликованы: «Римский папа – еврей», «Гроб рабби Амрама», «Посох, который расцвел», «Навет на регенсбургских евреев» и «Регенсбургский привратник».
Европейский фольклор, из которого евреи заимствовали сюжеты, придавая им свою языковую и национально-религиозную окраску. Среди текстов этой группы можно назвать такие сказки, как «Отцовское завещание», «Королевский советник и пастух», «Кувшин с медом».
В сказках первой группы персонажей-христиан как таковых нет. Об их присутствии можно говорить лишь на уровне аллегорий, в образе библейских или талмудических персонажей, которые могут быть при желании истолкованы и в качестве аллегорий христиан, подобно тому, как это происходило с текстами пуримшпилей. Однако за подобным восприятием аллегорий стоит нечто большее, чем субъективное восприятие читателя (слушателя). Рассматривая сказки «Майсе-бух» с точки зрения иудео-христианских отношений, необходимо постоянно помнить о том, что они были созданы народом, жившим, как уже было отмечено выше, на протяжении веков в качестве гонимого религиозного меньшинства среди господствующего христианского большинства. Симметрия во взаимоотношениях этих двух групп населения была невозможной с точки зрения степени и сути их актуальности. Для гонимого меньшинства контакты с господводе на современный идиш. См.: Maise-buj. Libro de Cuentos (Майсе-бух. Книга сказок) / на идиш. Buenos Aires: Ateneo Literario en el IWO, 1969. ствующим большинством, желательные или нежелательные, были повседневной неизбежностью на фоне постоянной необходимости отстаивать собственную этноконфессиональную идентичность. Поэтому представляется вполне закономерным тот факт, что практически для всех сказок «Майсе-бух», которые могут быть отнесены по своему происхождению ко второй из перечисленных выше групп, характерно в содержательном отношении присутствие элемента иудео-христианского противостояния. И здесь этот элемент, в отличие от первой группы текстов, не скрыт за аллегориями. Персонажи-христиане присутствуют и в сказках третьей группы. Однако, в отличие от сказок второй группы, отношение рассказчика к ним зачастую находится вне плоскости еврейско-христианского противостояния, являясь как бы нейтральным. Сам факт принадлежности персонажа к христианам («иноверцам» в терминологии «Майсе-бух») может быть не упомянут, хотя контекст сказки подразумевает, что речь идет не о еврее, а о христианине. В некоторых текстах этой группы еврейскохристианское противостояние присутствует не на уровне идеологии и религии, а на уровне осуждения тех или иных обычаев христиан, воспринимавшихся евреями на уровне бытового стереотипа. Таким образом, наиболее репрезентативным материалом для рассмотрения стереотипических образов христиан в «Майсе-бух» на фоне еврейско-христианского противостояния являются сказки второй группы. Тексты этой группы позволяют выделить четыре категории христианских персонажей: – христиане-простолюдины; – христиане, облеченные властью; – христианские священнослужители; – крещеные евреи. Каждая из названных категорий обладает своими собственными, четко фиксируемыми стереотипическими чертами: 1. Христиане-простолюдины предстают прежде всего как враждебная масса, готовая поверить любой клевете на евреев и склонная к насилию. Ниже приводятся несколько примеров из текстов:
…горожане были большими ненавистниками евреев и думали только о том, как бы избавиться от них. Но не знали, как этого добиться. Поэтому возвели они на евреев навет. Они подбросили одному еврею труп байстрюка, а потом распространили слух, что иудеи закололи его. Тут же сбежались иноверцы – стар и млад – и хотели вырезать всех евреев (из сказки «Посох, который расцвел»). Сразу же, буквально как стрела из лука, по улице иноверцев распространился слух, что евреи зарезали христианина. Тут же разъяренная толпа примчалась со всех сторон на еврейскую улицу и хотела устроить резню, Господи спаси и сохрани (из сказки «Навет на регенсбургских евреев»). …иноверцы стали оскорблять евреев. Они напали на евреев, одолели их и избили их до полусмерти… (из сказки «Гроб рабби Амрама»). Для ненависти христиан-простолюдинов к евреям не требуется никакого повода. Они в любом случае склонны радоваться горю евреев. В качестве яркого примера этого стереотипа может служить сказка «Регенсбургский привратник», завязкой сюжета которой служит именно эта беспричинная, сама собой разумеющаяся ненависть: …в дни рабби Иехуды Хасида в Регенсбурге был привратник, большой злодей, иноверец. Каждый раз, когда в городе умирал еврей и его выносили для погребения через городские ворота, привратник принимался назло громко звонить в колокола, что над воротами. Христиане-простолюдины представляют особую угрозу для еврейских детей, поскольку считают своим долгом при возможности крестить их против воли родителей. Подобная коллизия служит завязкой сюжета одной из наиболее популярных и привлекавших внимание исследователей сказок «Майсе-бух» – «Римский папа – еврей». Эта сказка возникла у евреев под влиянием развернувшейся в XII веке острейшей полемики в христианской среде между сторонниками двух противостоявших друг другу пап – Игнатия II и Анаклета II. При этом сторонники Игнатия обвиняли Анаклета в «еврействе» на том основании, что его прадедом был крещеный еврей. В самой сказке не только рассказывается о похищении еврейского ребенка христианкой, но и объясняются религиозные мотивы ее поступка:
…в то время, когда все были в синагоге за молитвой, иноверка забрала ребенка и ушла с ним, а потом отдала его, чтобы его окрестили. Она думала, что этим она приносит жертву своему Богу, ибо с давних времен иноверцы высоко ценили крещение еврейских детей.
2. Христиане, облеченные властью, в отличие от христианпростолюдинов, могут быть добры к евреям и обладать некоторой мерой справедливости.
Именно к ним обращаются евреи с просьбами о защите от озлобленной толпы христиан-простолюдинов и о справедливом суде: …в магистрате заседал один советник, весьма приближенный к правителю, каковой советник был добр к евреям. Он сказал сбежавшейся толпе: «Не торопитесь проливать невинную кровь. Давайте сначала расследуем это дело и выясним, действительно ли евреи используют нашу кровь. <…> зачем нам проливать невинную кровь? Было бы преступлением и убийством совершать подобное» (из сказки «Посох, который расцвел»). …рабби Иехуда Хасид тут же пришел к бургомистру и обратился к нему со следующими словами: «Господин мой, что вы хотите сделать? Вы хотите допустить, чтобы из-за одного мертвеца перебили бы, не дай Бог, всю общину евреев? Вам же прекрасно известно, что мы не виновны». <…> Говорит ему бургомистр: «Если ты мне это докажешь, ни с кем из вас ничего не случится». И он издал приказ, чтобы христиане остановились, и вели себя спокойно, и никого не задевали (из сказки «Навет на регенсбургских евреев»). Особое место среди текстов, в которых в качестве защитников евреев от кровавых наветов выступают облеченные властью неевреи, занимает включенная в «Майсе-бух» сказка «Кровавый навет в Константинополе». Здесь евреев защищает сам султан. Несмотря на то что в данном случае речь идет не о христианах, а о мусульманах, описываемая конфликтная ситуация и ее разрешение абсолютно аналогичны описанным в сказках, действие которых происходит в христианских странах. Следует отметить, что в то время как христиане именуются в сказках «Майсебух» иноверцами (гоим), в отношении турок-мусульман применен термин «терк», то есть именно «турки», хотя с точки зрения Галахи мусульмане являются точно такими же иноверцами (гоим), как и христиане.
Традиция употребления термина гоим только применительно к «своим», привычным иноверцам-христианам и фактическое исключение из гоим экзотических для евреев Центральной Европы мусульман закрепилась в ашкеназском народном восприятии и просуществовала вплоть до ХХ века. Так, например, в популярном фантастическом романе Ицика Мангера «Книга рая», базирующемся в немалой степени на фольклорных материалах, существуют три рая: еврейский (идишер ганейдн), иноверческий, то есть христианский (гоишер ганейдн) и турецкий, то есть мусульманский (теркишер ганейдн).
3. Христианские священнослужители фигурируют в сказках «Майсе-бух» в двух качествах.
С одной стороны, они, безусловно, одобряют похищение еврейских детей с целью их крещения («Римский папа – еврей») и могут выступить инициаторами насилия на религиозной почве против евреев («Гроб рабби Амрама»), что сближает их с христианами-простолюдинами. С другой стороны, в определенных ситуациях высокопоставленные христианские священнослужители могут прийти на помощь евреям, что сближает их с прочими христианами, облеченными властью. В качестве примера может служить обращение евреев за помощью к кардиналу в сказке «Римский папа – еврей»: …римские евреи тоже начали каяться, поститься, возносить молитвы и раздавать пожертвования, а затем старейшины римской общины отправились к кардиналу, с которым они были знакомы, чтобы постараться убедить его отменить жестокий запрет. Говорит им кардинал: «Насколько я знаю, это письмо было написано собственноручно Папой епископу, так что мы не сможем тут многого добиться». Тем не менее он пообещал сделать все, что будет в его силах. А тем временем пусть евреи подадут прошение Папе, а он, кардинал, сделает все, чтобы им помочь. К этому следует добавить, что собственно религиозная полемика с христианством как таковым и, соответственно, с его служителями в «Майсе-бух» отсутствует. В то же время в отдельных текстах можно заметить элементы критики религиозной доктрины христианства. Двумя основными моментами этой критики являются:
Стремление христиан присвоить себе святыни евреев.
Фальшивость христианских святынь.
В наиболее обостренной форме критика религиозной доктрины христианства видна на примере сказки «Гроб рабби Амрама», кульминацией которой становится прямое столкновение между евреями и христианами за право владеть гробом праведника. В этом столкновении христиане одержали победу, однако дальнейшие события, согласно «Майсе-бух», развивались следующим образом: …епископ приказал следить за тем, чтобы евреи не унесли оттуда гроб. Иноверцы сразу же построили на этом месте огромную церковь, а внутри нее остался стоять гроб рабби Амрама. Но евреи не отступились. Они старались умилостивить иноверцев и уговорить их вернуть гроб. Но ничего не помогло. И до сего дня эта церковь называется Сант-Амрам. Но каждую ночь рабби Амрам являлся во сне своим ученикам и просил: «Придите сюда и похороните меня рядом с моими родителями». Когда ученики слышали это, ими овладевал великий страх, и они весьма скорбели. Тогда они отправились в Майнц и там сняли с виселицы вора, надели на него саван, вынесли рабби Амрама из церкви, а на его место положили труп вора. Только после этого они похоронили рабби Амрама рядом с его предками. После этого Господь, да будет Он благословен, уберегал евреев от всяческих бед, и эта история осталась втайне до сегодняшнего дня.
4. Крещеные евреи – наиболее редко фигурирующая в текстах «Майсе-бух» категория христиан.
В отличие от «урожденных» христиан, которых судят по их деяниям, крещеный еврей является грешником по определению. В отношении него в текстах никогда не употребляется стилистически нейтральный термин гой, обычно переводимый как «иноверец», но буквально обозначающий по-древнееврейски «народ». Вместо этого он именуется мешумед, что переводится как «выкрест». В отличие от образов «урожденных» христиан, в сказках «Майсе-бух» образ выкреста наделен ярко выраженными индивидуальными чертами. Выкрест из сказки «Посох, который расцвел» совсем не похож на выкреста из сказки «Римский папа – еврей». Про первого сказано, что он «большой нечестивец. Своими злодеяниями он привел к гибели многих братьев наших, сынов Израиля. Так он вел себя долгие годы». Второй был похищен и крещен ребенком и, в сущности, не сделал евреям ничего плохого. Тем не менее грешником является и он, о чем свидетельствует диалог похищенного еврейского ребенка, ставшего Папой Римским, с его отцом-раввином: «Дорогой отец, может быть, ты сможешь мне сказать, как я могу исправить душу свою и искупить свои грехи?» Отвечает ему отец: «Дорогой сын, не беспокойся. Ты был принужден к этому, ибо тогда ты был еще ребенком». Снова говорит сын: «Но, дорогой отец, я же так долго оставался среди иноверцев, хотя я знал, что я еврей, и не вернулся с покаянием. Дела у меня шли слишком хорошо, как ты видишь, и добрые годы были тяжелым препятствием, из-за которого я ранее не вернулся к своему еврейству. Действительно ли ты веришь, что я еще могу удостоиться искупления?» Говорит ему отец: «Дорогой сын, врата покаяния не заперты, ты еще можешь покаяться!» В итоге оба выкреста – как тот, кто был виновен в преступлениях против евреев, так и тот, кто был виновен лишь в собственной пассивности – раскаиваются и, покинув христиан, возвращаются в еврейство. Картина образов христиан в сказках «Майсе-бух» будет неполной, если упустить из виду тексты третьей категории, то есть те, что были заимствованы евреями из нееврейских источников. Большинство действующих лиц в этих текстах по определению не являются евреями, а еврейско-христианское противостояние не является их темой. Тем не менее следует учитывать, что, заимствуя эти тексты, евреи придавали им свою не только языковую, но и национально-религиозную окраску. В качестве примера может быть рассмотрена бытовая сказка («Отецпьяница»). Ниже приводится целиком этот небольшой текст: Жил когда-то один старик, который очень любил выпить. Было у него четыре сына, и каждый из них содержал его за свой счет по очереди, в свой день, и не было ни единого дня, чтобы старик не напивался пьяным. Однажды он вышел прогуляться на улицу и увидел пьяного, лазающего по сточным канавам и ведущего себя гнусно. А за пьяным бежала ватага мальчишек и издевалась над ним. Когда пьяный протрезвел, наш старый бражник подошел к нему и спросил его, откуда он взял такое доброе вино и в каком шинке его можно получить. Тот и сказал ему, в какой шинок надо пойти. Старик тут же отправился туда и выпил пару лишних стаканов доброго вина и напился так, что буквально падал с ног. Увидали это сыновья и испугались, чтобы он теперь, напившись, не стал бы вести себя гнусно и выставлять себя на позорище. Пошли они все вчетвером к нему в шинок, вывели его оттуда и заперли в подвал. Подвал они заперли, чтобы он не мог оттуда выйти. Через некоторое время они зашли в подвал посмотреть, что делает отец. Они нашли его спящим на полу под бочкой вина, его рот был широко открыт, и из крана прямо в рот текло вино. Тогда они сказали себе: «Похоже, что ему уже ничего не поможет, и он уже своего пьянства не оставит. Давайте же, коли так, давать ему по своей воле достаточно вина, чтобы он мог пить, сколько хочет». И с того дня они давали ему вина вдоволь, пока он не стал так стар, что больше не мог пить. В конце концов от слабости здоровья он перестал пьянствовать, а потом и умер в весьма почтенном возрасте. Каким образом данная бытовая сказка могла восприниматься средневековыми евреями? Ничего специфически еврейского в тексте сказки «Отец-пьяница» нет. Более того, очевидно и то, что персонажи сказки не могут быть евреями. Об этом свидетельствует ряд косвенных деталей. Так, например, в тексте не упоминается вопрос о кошерности вина, продававшегося в шинке. На фоне того, что в других текстах «Майсе-бух» прямо говорится о недопустимости употребления вина, произведенного иноверцами (например, сказка «Вино иноверцев ведет к разврату»), отсутствие какой-либо рефлексии по поводу еврея, отправляющегося в шинок пить вино неизвестного происхождения, представляется невероятным. Невероятным представляется и равнодушие к такому явлению как еврей-пьяница (хасидские истории, в которых упоминаются еврейские пьяницы, появились значительно позже, и, кроме того, в них такая рефлексия присутствует). Образ еврея-пьяницы требует обязательной рефлексии, хотя бы потому, что противоречит прочно вошедшей в общественное сознание евреев и
Подробнее о еврейско-христианских отношениях по материалам «Майсе-бух» см.: Чернин В. Образы христиан в сказках «Майсе-бух» // Диалоги. M.: 2008. № 2. С. 55–69. бытовавшей до самого недавнего времени поговорке «а йид из кейн мол нит шикер» («Еврей никогда не бывает пьян»). В противоположность этому среди евреев бытовал устойчивый стереотип относительно склонности неевреев к пьянству, находящий свое выражение в широко распространенной пейоративной фольклорной формуле – «а гой а шикер» («гой-пьяница»), что вполне соответствует данному стереотипу. Однако существовал и еще один неизбежный аспект восприятия данного текста евреями. История о пьяном отце и его сыновьях не могла не ассоциироваться с библейской историей об опьянении Ноя (Быт. 9:20–27) и о проклятии Хама, насмехавшегося над опьяневшим отцом. В таком контексте поведение четырех сыновей из бытовой сказки «Отец-пьяница» может вызвать ассоциацию с поведением Сима и Иафета. Помимо этого, представление о том, что иноверцы не только выполняют заповедь о почитании родителей, но и могут в определенных случаях служить в выполнении этой заповеди примером для самих евреев, имело глубокие корни в еврейской народной литературе. Как выполнение заповеди о почитании отца может быть истолковано поведение Эсава, отправившегося на охоту, чтобы удовлетворить желание своего умирающего отца (Быт. 27:1–5). Образ же Эсава идентифицировался евреями Средневековья с христианским миром. Однако если такая трактовка поведения Эсава могла быть оспорена, то ряд талмудических текстов прямо говорят о выполнении иноверцами заповеди о почитании родителей и ставят их евреям в пример. Одним из наиболее ярких текстов такого рода является широко известная аггада из Иерусалимского Талмуда (трактат Пеа, 1а) об ашкелонце-язычнике Деме бен Нетине и его престарелом отце. Сказка «Отец-пьяница», как и многие другие тексты «Майсе-бух», служит свидетельством того, что отношение евреев средневекового Ашкеназа к их христианским соседям не ограничивалось еврейскохристианским противостоянием. Евреи идентифицировали себя с городами своего проживания, воспринимали себя в качестве части горожан и ощущали к ним эмоциональную привязанность, апеллирующую к укорененности их семей в том или ином городе. Именно этот посыл лежит в завязке сюжета о погребении рабби Амрама (сказка «Гроб рабби Амрама»): Он был родом из Майнца, что на Рейне, но в юные годы уехал в Кельн, где приобрел известность как глава большой иешивы. Хотя он был очень доволен и ему нравилось жить в Кельне, он все равно хотел после смерти быть погребенным в Майнце, там, где покоились его предки. Таким образом, восприятие еврейским меньшинством христианского большинства в контексте средневекового города, в котором обе этноконфессиональные общности веками жили бок о бок, можно определить формулой двуединства: «рядом, но не вместе». Это формула образно выражается фразой из сказки «Гроб рабби Амрама»: «Весь город – евреи и христиане, не рядом будь упомянуты». Слова «не рядом будь упомянуты» являются устоявшимся в русскоязычной литературе штампом для перевода того, что на идише выражается одним не имеющим аналогов в русском языке императивным междометием (лехáвдил). Буквальное значение этого слова в древнееврейском языке – «разделить».
Этот материал — часть книги «Евреи в современном мире: лицом к другому». Смотрите также другие пособия антологии.