Материал из книги «Евреи в современном мире: лицом к другому» антологии еврейского педагога «Активи» (JDC).
9. Стереотипы исчезнувшего мира
Таким произведением является написанная на идиш повесть Ицика Мангера «Книга рая, или чудесное жизнеописание Шмуэля Абы
Оберво». Знаменитый еврейский поэт Ицик Мангер (1901–1969) иногда выступал и в роли прозаика. Повесть «Книга рая» – самое крупное его прозаическое произведение. Средствами модернистской литературы Мангер создал воспринимаемые как высшее воплощение традиционного фольклора картинки из мира восточноевропейского штетла. Из них складывалась единая, окрашенная в романтические тона, картина этого исчезнувшего ныне мира. Представления людей о рае говорят прежде всего об их земной жизни. Рай – это отражение земли на небе, и «Книга рая» Ицика Мангера, буквально пронизанная народными верованиями восточноевропейских евреев, стала небесным отражением мира, которого больше нет. При всей обособленности традиционного еврейского мира евреи не жили в полной изоляции. В Восточной Европе они повседневно на протяжении многих поколений контактировали со своими соседями, народами, говорившими на других языках и исповедовавшими другие религии. Для них тоже нашлось место в «Книге рая» Ицика Мангера, в которой по соседству с еврейским раем существуют «гойский» (христианский) и «турецкий» (мусульманский) рай. Их описание построено на стереотипических народных представлениях евреев об их соседях, об их обычаях и религии. По ходу сюжета книги Шмуэль-Аба и его друг Пишерл попадают в «гойский» рай, чтобы, в соответствии с соглашением между праведниками еврейского и христианского рая, ухаживать за легендарным гигантским быком Шор ха-Баром (в идишском произношении «Шорабором»), пересекшим «без паспорта и без визы» границу христианского рая и отбывающим за это наказание. Описанию
На языке оригинала см.: Мангер Ицик. Di vunderlekhe lebns-bashraynung fun Shmuel Abe Obervo (Dos bukh fun ganeydn) (Чудесное жизнеописание Шмуэля Абы Оберво [Книга рая]) // Manger Itzik. Noente geshtaltn un andere shrifrn / на идиш. New York, 1961. С. 129–348. Книга вышла в русском переводе И. Булатовского и В. Дымшица в издательстве «Симпозиум» в 2008 году. пребывания Шмуэля-Абы и Пишерла в христианском раю посвящены концовка главы «Наша командировка» и целая глава, названная именем «гойской» ангелицы – «Анеля». Изначально христианская тематика была для еврейской литературы своего рода табу. Существование евреев на протяжении многих веков в качестве единственного религиозного меньшинства в христианской Европе обусловило формирование некоего защитного механизма, позволявшего с одной стороны противостоять постоянной угрозе вероотступничества и поглощения окружающим большинством, а с другой – избегать, насколько это возможно, обвинений в оскорблении господствующей религии. Однако в 30-е годы прошлого века обращение Ицика Мангера к христианским мотивам уже не было чем-то уникальным для тогдашней еврейской литературы. Еврейские писатели новой формации, обращаясь к сюжетам и образам Нового Завета, могли пренебречь упреками и нападками как со стороны «чужих», так и со стороны «своих», представляя различные точки зрения на проблему, сводимые к двум основным концепциям. Наиболее яркими выразителями двух этих концепций стали, с одной стороны, У. Ц. Гринберг (1896–1981), опубликовавший в 1923 году поэму «В царстве креста», которая вызвала обвинения в оскорблении христианской религии, а с другой – Шолом Аш (1880–1957), опубликовавший в 1934-м роман «Псалмопевец», который вместе с последующей трилогией романов – «Человек из Назарета», «Апостол» и «Мария» – послужил причиной для обвинений Шолома Аша в христианском миссионерстве. В упомянутых произведениях и Гринберг, и Аш пытаются осмыслить еврейскую основу христианства, делая именно то, что воспринималось в традиционном коллективном еврейском сознании как табу. При этом Гринберг не находит пути к сближению двух миров – христианского и еврейского. В его вúдении христиане намеренно забыли, что их Мессия был евреем и что их религия выросла из еврейства. Он считает излишними любые шаги, направленные на сближение с ними, и предрекает, что прозрение христиан будет страшным: Словно в темный колодец, я падаю в ночь, И мне снятся кресты, на которых распяты евреи,
Вижу: в окна ваших домов Те евреи просунули головы и на иврите Одичало и жалобно стонут: «айегу пилатус?» – «Где Пилат?»… И не знаете вы, Что пророчеством черным отравлен ваш сон, Что терзает вас ужас – не знаете, ибо Заставляют забыть с наступлением утра То виденье церковные колокола. Но пророчу: поднимется облачный столп Наших горестных вздохов и тяжких стенаний И войдет в вашу плоть Не распознанным горем, И по-прежнему будете вы болтать Воспаленными ртами: евреи! евреи! – В ту минуту, когда в омраченных дворцах Закричат на идиш иконы. Перевод Валерия Слуцкого
В отличие от придерживавшегося радикальных националистических взглядов Гринберга, тяготевший к универсализму западной цивилизации Аш был по-настоящему увлечен христианским Писанием. В еврейских образах Нового Завета и его нравственных законах, вытекающих из этики Танаха и Мишны, он видел возможную основу для преодоления пропасти между христианским и еврейским миром. Гринберг покинул христианскую Европу и репатриировался в Эрец-Исраэль в молодости, вскоре после написания поэмы «В царстве креста». Аш сделал то же самое в конце жизни, как и Мангер, представивший в «Книге рая» третью, не похожую на две упомянутых выше, точку зрения еврейской литературы на христианство. Ее, в отличие от позиций Гринберга и Аша, нельзя назвать концепцией. Это не концепция, а еще одна мангеровская картинка из мира штетла, без которой полная картина этого мира была бы невозможной. Его христианский рай – это отражение
Стихи У.-Ц.Гринберга см.: Из еврейской поэзии ХХ века. Иерусалим, 2001. земной действительности местечек, в которой евреи и христиане жили рядом, но не вместе. Для еврейских ангелов христианский рай – это чужой и враждебный мир, вступать в контакт с которым приходится лишь за неимением другого выхода. Там говорят на чужом языке, там едят то, что евреям есть нельзя, там к евреям относятся враждебно. Впечатление пропасти, разделяющей еврейских и христианских ангелов, Мангер усиливает эпизодическим введением нееврейского слова «ангел» для обозначения «гойских» ангелов, в то время как еврейские ангелы именуются только нормативным для идиша древнееврейским словом малех. Аналогичным образом применительно к молитвам «гойских» ангелов используется имеющий славянский корень глагол modlien («молиться»), в то время как для молитв еврейских ангелов употребляется нормативный для идиша глагол davenen. Встреча еврейских ангелов с христианским раем происходит во время проверки на пункте пограничного контроля. Об этой первой встрече Шмуэль-Аба рассказывает: Ангел в голубом мундире с двумя крестами на крыльях проверил наши паспорта. Два других ангела – в серых мундирах – обыскали нас, чтобы, не дай бог, не провезли контрабандой Талмуд, потому что это самое худшее дело для гойского рая. Большинство обитателей христианского рая безымянны. Для еврейских ангелов – Шмуэля-Абы и Пишерла, впервые попавших в «гойский» рай – они, как и «странный и чуждый звон колоколов», которым их встречает христианский рай, лишь фон, усиливающий общее ощущение враждебности. Некоторой индивидуальностью и, соответственно, фигурирующими в тексте собственными именами наделены лишь несколько христианских персонажей: упомянутый в главе «Страшная история с Шорабором» пограничник христианского рая Василь, начальник пограничной стражи Феодор (в тексте – Теодор), апостол Петр (в тексте – Петрус), сопровождающий еврейских ангелов в «гойском»
Подробнее по данной теме см.: Чернин В. Образы христианских святых и ангелов в «Книге рая» Ицика Мангера // Евреи и славяне. Т.
19. Киев (в печати).
раю Димитрий, охраняющий Шорабора Григорий Стасюк, лесник Иван и его дочь Анеля. Последние трое, как и Василь – просто ангелы, точнее, люди, живущие в раю и потому имеющие за спиной ангельские крылья. Василь – просто пограничник, Григорий Стасюк – просто сторож, Иван – просто лесник, а Анеля – просто украинская дивчина, в которую Пишерл влюбился до такой степени, что подумывал о том, чтобы остаться в христианском раю. Иначе обстоят дела с остальными персонажами, в которых могут быть узнаны конкретные христианские святые. Это позволяет предположить, что Мангер был знаком не только с фольклорными верованиями евреев относительно христиан, но в какой-то степени и с письменной христианской традицией. В описанном как бы мимоходом Феодоре, начальнике пограничной стражи христианского рая, столь опасавшейся контрабандного ввоза Талмуда, можно узнать канонизированного как католической, так и православной церковью святого исповедника Феодора Начертанного, известного своей борьбой за почитание икон. Ангел-жандарм Димитрий, служащий в «Книге рая» воплощением антисемитизма и не обращающийся к Шмуэлю-Абе и Пишерлу иначе как «жидки» (как, впрочем, и Феодор в его единственной реплике) – это святой великомученик Димитрий Солунский, считающийся покровителем славян. Апостол Петр описан в соответствии с традициями христианской иконографии – с длинной седой бородой и с ключами от рая. В отличие от Феодора и Димитрия, он не обзывает еврейских ангелов «жидками», он вполне корректен, интересуется здоровьем праотцев, пребывающих в еврейском раю. Вместе с тем он несколько раз напоминает ШмуэлюАбе и Пишерлу, что они нежеланные гости в христианском раю: …смотрите и будьте внимательны. Не уходите с того места, где вас расквартируют. Не летайте по нашему парадизу. У нас не любят еврейских ангелов. Смотрите, ведите себя образцово, держитесь скромненько, чтобы вам крылья не переломали. <…> Лучше всего будет <…> если вы не будете лезть куда не надо. Когда святые пойдут молиться, не бросайтесь им в глаза. Как увидите, что идет процессия, спрячьтесь, чтобы никто даже не знал, куда ваши косточки подевались.
Апостол Петр из «Книги рая» словно никогда и не был галилейским рыбаком Шимоном. На это обстоятельство его биографии нет даже намека. Он не еврей, перешедший в христианство – он абсолютно чужой еврейским ангелам. Сопутствующие ему символы чужой религии в описании Мангера назойливо бросаются в глаза: у него на груди «крест из чистого червонного золота», а в его просторном доме «на всех стенах висели иконы». В полном соответствии со стереотипным образом христианина Петр не упускает случая поиздеваться над евреями за то, что они не едят свинины. Правда, делает он это в общем беззлобно: Мы уселись за стол. Старик дал каждому из нас по куску черного хлеба с сыром и при этом усмехнулся: – Свинины же вы не едите. А? Если бы вы знали вкус кусочка свининки… Но вы же упрямые и не хотите. Роскошное блюдо, кусочек свининки… Вместе с тем общение с апостолом Петром было для еврейских ангелов предпочтительным и вполне терпимым на фоне большинства его подчиненных, прежде всего ангела Димитрия, одного взгляда на которого было достаточно, чтобы у Шмуэля-Абы и Пишерла не осталось никаких иллюзий: …открылась дверь и вошел высокий широкоплечий ангел с серыми, колючими глазами. Он поклонился апостолу, три раза взмахнул крыльями и сказал: – Я пришел забрать жидков, чтобы вести их к Шорабору. Димитрий-ангел звать меня. Он бросил на нас злобный взгляд. Его колючие глаза и его закрученные усы ясно говорили, что он враг Израиля, настоящий антисемит. Первое впечатление оказалось верным. Полет над христианским раем в сопровождении Димитрия стал для еврейских ангелов настоящей пыткой. Прибыв на место и избавившись от ангела-антисемита, они оказались одни в незнакомом лесу и не знали, что делать. ШмуэльАба и Пишерл нуждались в помощи, и она пришла в образе Николаяугодника, которого они было приняли сначала за Илию-пророка. Встреча с Николаем стала для них светлым пятном в сплошном мраке христианского рая. Разительный контраст с ангелом-жандармом Димитрием окрашивает эту сцену в тона доброй детской сказки: Когда уже порядочно стемнело, мы увидели старичка с длинной белой бородой. Он приблизился к нам. На плечах он нес мешок. Я взглянул на него и мог поклясться, что это Илия-пророк.
Пишерл, видимо, подумал то же самое. Он толкнул меня и прошептал: – Смотри, Шмуэль-Аба, Илия-пророк… – С каких это пор Илия-пророк носит на шее крест, Пишерл? Старик подошел к нам. Ангел-страж взмахнул саблей и крикнул: – Смирно! Мы застыли как солдаты. Но старик погладил каждого из нас по головке и мягко и дружелюбно улыбнулся: – Так это вы, еврейские ангелята… Хорошо… Я святой Николай… Я покажу вам, где вы будете жить все это время… А пока – вот вам подарок… Берите… Берите… Он развязал мешок. Пишерлу он подарил свинцового солдатика, а мне – оловянного петушка. Старик говорил по-древнееврейски, и мы просто наслаждались. Он завязал мешок и закинул его на спину. – Пошли, ребята! Никаких «жидков», никакой враждебности. Сплошная забота, понимание и дружелюбие. Функциональное сходство роли святого Николая в фольклоре христианских народов с ролью Илии-пророка в фольклоре евреев, роли помощника и покровителя нуждающихся, не обходящего своим вниманием никого, делает понятной первоначальную ошибку Шмуэля-Абы и Пишерла. Уместно отметить, что согласно христианской традиции святой Николай благословляет детей, чем и объясняется его особое дружелюбие и к еврейским ангелятам. Однако в данном случае речь идет не просто о знакомстве Ицика Мангера и его читателей (во всяком случае, некоторых из них) с верованиями христианских соседей, а о прямом контакте с украинским фольклором. Мангер, как и в целом евреи Украины, особенно Западной Украины, не мог не быть свидетелем празднования Миколаек – дня святого Николая (6 декабря), который считается на Украине детским праздником. Непременным атрибутом этого праздника было колядование с последующим получением подарков. Поэтому образ святого Николая с мешком подарков для детей был легко узнаваемым и как бы сам собой разумеющимся. Однако у Мангера Николай-угодник настолько добр, что он даже разговаривает со Шмуэлем-Абой и Пишерлом по-древнееврейски. Это уже явный авторский вымысел. Конечно, с одной стороны, древнееврейский – язык оригинала Ветхого Завета, книги, священной и для христиан. Поэтому можно было допустить, что такой важный христианский святой, как Николай, владеет этим языком. Однако, с другой стороны, знаменитый святой Николай Мирликийский, живший в IV веке, не был по происхождению евреем, как и живший в VI веке менее известный святой Николай Пинарский, с которым он обычно сливается в народном сознании. Нечего и говорить о том, что святой Николай из украинских колядок не говорил по-древнееврейски ни слова. Тем не менее у Мангера Николай говорит с пришельцами из еврейского рая подревнееврейски, в отличие от родившегося евреем в Эрец-Исраэль, но словно начисто забывшего об этом апостола Петра. С появлением святого Николая жизнь еврейских ангелов в христианском раю налаживается. Их селят в доме ангела-лесника Ивана, который практически никак не контактирует с постояльцами. Основное место в последующем повествовании занимает любовь Пишерла к дочке Ивана Анеле, «юной ангелице с русыми косами и голубыми глазами». Добрый Николай не оставляет своими заботами «еврейских ангелят». Шмуэль-Аба, часто остававшийся один, поскольку его друг проводил все свободное время с Анелей, вспоминает о регулярных визитах доброго христианского святого: Каждую субботу приходил святой Николай с мешком на плечах. Пишерла он встречал редко. Поэтому он всегда болтал со мной и дарил мне разные подарки. Но при всей своей доброте святой Николай – все же христианин, а христиане, в соответствии со стереотипическими представлениями евреев о них, имеют навязчивую идею назойливо убеждать всех иноверцев, прежде всего евреев, обратиться в их религию. Николай не является исключением, результатом чего становятся бытовые религиозные споры между ним и Шмуэлем-Абой, касающиеся не сути богословских различий между евреями и христианами, а их сугубо внешних проявлений: – Может быть, было бы правильно, Шмуэль-Аба, чтобы ты остался здесь, крестился, а? Наш рай красивее вашего. Ты здесь заживешь просто расчудесно. Я ему не давал спуску и на одно слово отвечал двумя. Во-первых, я не знаю, красивее ли их рай. Разве я его видел? Мне ведь разрешают летать только от сих до сих. А во-вторых, как же еврейская душа (в оригинале pintele yid. – Прим. авт.), реб Николай? Разве это мелочь – еврейская душа! Старик улыбался: – Ты упрямец, Шмуэль-Аба! А упрямец – это фу! Он уходил ни с чем. Снова приходил и снова уходил ни с чем. В ловушку христианства попадают слабые и безответные. Так, праведники «гойского» рая крестили вопреки воле его матери младенца, которого родила еврейская ангелица Хася, беременной попавшая в христианский рай вместе с Шорабором. Попавший ребенком в плен к иноверцам не несет ответственности за нарушением им заповедей. Это классический случай тинóк ше-нишбá («плененный младенец»), о котором говорится в Талмуде и у средневековых еврейских комментаторов. С теми, кто постарше, свои проблемы. Они несут ответственность за свои поступки, но любовь к христианской ангелице тоже может стать причиной слабости: Что правда, то правда, за моего друга Пишерла я сильно боялся. Сейчас, когда он взял себе в голову эту меланхолию, святой Николай мог его еще, чего доброго, уговорить креститься. Но Пишерл не крестился. Когда окончился срок заключения Шорабора, он вместе со Шмуэлем-Абой повел гигантского быка домой, в еврейский рай. На память о романтике и любви Пишерлу остался только подаренный ему русый локон Анели. На обратной дороге через христианский рай Шмуэля-Абу и Пишерла снова сопровождал Димитрий. Этот христианский святой навсегда врезался в память обоих еврейских ангелов: Он подкручивал усы и командовал: – Жидки, направо! Жидки, налево! День был жаркий. Райский шлях – пыльный (из-за Шорабора мы шли пешком), в горле было сухо. Но этот нечестивец орал во всю глотку, не давал ни минуты отдыха, не давал выпить ни глотка воды. Если первое путешествие с этим антисемитом было невыносимым, то обратная дорога была просто погибелью. – И ты еще был готов остаться с этими нечестивцами? – сказал я моему другу Пишерлу. Димитрий на манер польского пана заставлял измученных еврейских ангелов плясать «Майофис», как пьяный громила, тыкал им в рот свинину, унижал и оскорблял их, насколько хватало его фантазии. Неудивительно, что, только покинув христианский рай, еврейские ангелы почувствовали, что они в раю. Картина рая, созданная Мангером, отражает только землю. В ней нет, по сути, никакой метафизики. Обвинение ангела в том, что он нечестивец, не звучит в этом раю абсурдно и не является исключительной принадлежностью «гойского» рая. Среди ангелов и праведников еврейского рая тоже есть персонажи, подпадающие под это определение. Земля отражается в небесном зеркале, созданном поэтической фантазией Мангера на основе комплекса верований, который может быть определен как восточноевропейский «народный иудаизм», вместе с живущими на ней людьми – хорошими и плохими, богатыми и бедными, евреями и неевреями. И если существует еврейский рай, то рядом с ним должен быть рай для гоев. И так же как на земле евреям следует по возможности держаться подальше от гоев, еврейским ангелам в раю следует держаться подальше от гойских ангелов. И совсем не потому, что все евреи хорошие, а все гои плохие. Как сказал Шмуэль-Аба своему влюбленному другу Пишерлу: – Ты ведь еврейский ангел, Пишерл, а она – гойская ангелица. Это не рифмуется, Пишерл.
10. Катастрофа и Возрождение
Холокост (или, как его называют на русском языке в Израиле, Катастрофа) оставил неизгладимый след на мироощущении современных евреев. Рассматривать отношения между евреями и другими народами, не учитывая последствий Холокоста – последствий не только физических, но и психологических – невозможно. Последовавшее через три года после окончания Холокоста провозглашение независимого еврейского Государства Израиль стало, наряду с Холокостом, вторым важнейшим событием еврейской истории ХХ века. Оба этих события – Катастрофа европейского еврейства и борьба за возрождение независимой еврейской государственности в Эрец-Исраэль – нашли свое яркое выражение в творчестве величайшего еврейского поэта ХХ века Ури Цви Гринберга. Его книга стихов, посвященных Холокосту, – «Реховот ха-Нахар» (обычно это название переводится как «Реховот Наречный») – вошла в золотой фонд еврейской литературы. Ниже приводится в подстрочном переводе на русский язык фрагмент одного из стихотворений, включенных в эту книгу: С берегов рек в семидесяти Изгнаниях мира несется вопль истекающих кровью в снежных далях, / несется горечь сердечная, несется облако молитв, полное дождя, – / к берегам единственной реки, которая есть вечная арте14 рия народа и царства Израиля, / Иордана, впадающего в Киннерет… Реховот Наречный, символизирующий изгнание, противопоставляется поэтом рекам и ручьям Страны Израиля, символизирующим возвращение в Сион. Страдание изгнания противопоставляется Возрождению Израиля в его стране, в которую ведет Страдание изгнания. Будничное противопоставляется святому. Это «реки вавилонские» из 137-го псалма, читаемого в будни перед благословением после трапезы, в отличие от «ручьев Негева» из 126-го псалма, читаемого перед этим же благословением по субботам и праздникам. Есть глубокая символичность в словах Ури Цви Гринберга о «Реховоте Наречном» и «реках семидесяти Изгнаний мира», противопоставляемых им «единственной реке». Поэт обращается к эрудированному еврейскому читателю, разбирающемуся в талмудических писаниях и способному с легкостью обнаружить скрытую аллюзию. Здесь следует упомянуть, что Таргум Онкелоса (арамейский перевод Торы) трактует географическое название Реховот ха-Нахар, впервые появляющееся в недельном разделе Торы «Вайшлах» в списке «царей, царствовавших в Эдоме прежде, чем воцарился царь у сынов Израиля», как Рховей де-ал Прат, что может быть переведено на русский как «Реховот на Евфрате». Такая же трактовка появляется и в другом арамейском переводе Торы – Таргум Ионатана бен Узиэля – Реховот де-аль хаПрат, а затем и у средневекового еврейского мудреца рабби Саадии Гаона: Рехават ха-Прат. Таким образом, согласно одной из возможных в данном случае трактовок, «река» – это Евфрат, одна из «рек вавилонских» в «стране Изгнания». К этому следует добавить, что каббалистическая книга «Зохар» («Сияние») объясняет включение списка царей Эдома в Тору тем, что Тора учит нас, что царство нечестивости и зла предшествует становлению царства Израилева: Рабби Исэ начал и сказал: Вот сделал я тебя малым среди народов. Ты весьма презираем. <…> Ибо сперва следуют низкие ступени, а затем – высокие. И поэтом сказано «прежде, чем воцарился царь у сынов Израиля». Ибо еще не
Подстрочный перевод по первому изданию на иврите: Гринберг Ури Цви. Реховот ха-нахар. Сэфер ха-эйлиут ве-ха-коах. Иерусалим; Тель-Авив: Шокен, 1951. пришло время царствия Небесного править и соединиться с сынами Израилевыми. <…> А когда будут завершены эти начальные ступени, тогда и пробудится царствие небесное, чтобы господствовать над нижними. Идея неразрывной связи Катастрофы и Возрождения еврейского народа проходит красной нитью через поэзию Ури Цви Гринберга послевоенного периода. Так, в поэме «Йемот ха-гшамим тав шин йуд заин» («Дождливые дни 1957 года»), выражая свою боль за судьбы жертв Катастрофы, говоря о том, что еврейское государство возникло, но тех евреев, которые должны были стать его жителями и гражданами, в нем не хватает, поэт говорит (фрагмент приводится в переводе Валерия Слуцкого): Бог мой! Вот бы в лазурном празднике чуда через море сюда Все местечки смогли убежать вместе с сутолокой еврейской: Люди из вышнего мира, заучивающие нараспев; Мелочь птичья, принцы без царства, еловая молодежь, Сочно-ветвистая, будоражители вселенной, Бунтари, способные строить и защищать; Натрудившиеся сучковатые люди и неудачливые купцы, Те, что долгие годы сохнут по доброй вести; Знатоки мировых широт и глубин, служители мысли, У которых нет под ногами собственной почвы, чтобы творить… Эх, местечки с ландшафтами их, деревьями и цветами, Синевой и зноем небесных вод… Миллионы теплых евреев с буднями и всем тарарамом, Себе под нос напевающих «баби-бам», С субботне-праздничным переходом-к-Богу-благословен-Он! Прилепились бы здесь к Яффе и Ашкелону, Кармиэлю и Цфату, став Периферией, полной любви к короне нашей – Иерусалиму! Бог мой! Увы, почему этого нет? Что значит нет? Почему этого нет?… Словно продолжая традицию хасидского фольклора, поэт вызывает Всевышнего на суд Торы. При этом Катастрофа и ее последствия не являются основной темой поэмы. Основная ее тема может быть сформулирована как экзистенциальное противостояние мира евреев враждебному ему миру гоев и способность или неспособность евреев выполнить свое мессианское предназначение. В поэме нет ни конкретизированных личных воспоминаний, ни названий местечек. Христианская Европа, как и в ранней поэме на идиш «В царстве креста», и в написанных на иврите стихотворениях сборника «Реховот Наречный», предстает здесь как символ, враждебность которого безусловна: гоимс целем-велт («гойский мир креста»). Касаясь далее актуальной на момент написания поэмы темы вывода израильских войск с Синайского полуострова, занятого в ходе операции «Кадеш» в 1956 году, Гринберг запечатлевает этот военно-политический акт в свете своего мессианского видения происходящего (дальнейшие фрагменты приводятся в подстрочном переводе): Мы уже потеряли Эль-Ариш… Мы бы могли удостоиться здесь великой радости: праздника «дарования Синайского»: Великого Израиля! Параллель с Синайским дарованием Торы (маттан-Тора), ключевым моментом в еврейской истории, абсолютно очевидна. Заключительные строки поэмы звучат как пророчество: Мы вернемся, мы вернемся, как муж возвращается к жене. Кровавой росой было благословлено венчание. Пока что молчит наше оружие, нам и так пе15 чально. И про каждого из наших павших: Благословенно Имя Его!.. Заключенный на Синае союз неразрывен. Пролитая за его возобновление кровь пролита не напрасно. Пророчество неотвратимо осуществится, несмотря на временное отступление, ибо такова историческая миссия еврейского народа. Основная идея, выражаемая поэмой «Дождливые дни 1957 года», перекликается с недельной главой Торы «Шелах», в которой Господь обрекает на скитания в пустыне еврейский народ, убоявшийся войны за Землю Обетованную, но тут же добавляет: Раба же моего Калева, за то, что в нем дух иной и вполне он предан Мне, его Я приведу в землю, куда он ходил, и потомство его унаследует ее. (Чис. 14:24)
Подстрочный перевод с идиша. Оригинал см.: Гринберг Ури Цви. Гезамлте верк. Т.
2. И русалим, 1979. С. 544.
Этот материал — часть книги «Евреи в современном мире: лицом к другому». Смотрите также другие пособия антологии.