Материал из книги «Пурим Песах» антологии еврейского педагога «Активи» (JDC).
Литературный вечер: рассказы о Песахе
Вступление Песах – один из величайших праздников еврейского народа. После исхода из Египта евреи перестали быть рабами и, получив Тору на горе Синай, стали народом. Многие литературные произведения известных еврейских писателей посвящены именно этому празднику. Читая описания бытовых сцен приготовления к Песаху и его празднования, можно почувствовать особенную атмосферу этого праздника. Отрывки из произведений Бялика, Агнона, ШоломАлейхема позволят участникам ближе познакомиться с пасхальной традицией.
Подготовка В зале нужно создать атмосферу литературного вечера: тихая музыка, приглушенный свет, свечи. свечи, настольные лампы, песочные часы, покрывала, подушки, стаканчики, чай, сахар, конфеты
В разных местах большого зала устроим читальные уголки: разложим покрывала и подушки, расставим свечи и настольные лампы. Важно создать приятную обстановку. Значимой деталью является столик с песочными часами, при помощи которых можно будет понять, когда закончится чтение текста. В каждом таком уголке будет находиться один из ведущих. В разных уголках одновременно будут звучать разные тексты, и посетители литературного вечера смогут по собственному выбору присоединиться к любой группе. Стоит приготовить достаточное количество копий каждого текста: возможно, некоторые участники захотят следить по тексту во время чтения или прочитать его вместо ведущего. После того как текст прочитан, участники смогут взять себе его копию, если захотят. Еще один уголок – чайный. Там участники смогут выпить чаю с конфетами в перерыве между слушанием разных текстов.
Ход сессии Теперь о структуре самого вечера. Все участники предварительно получают приглашения, желательно именные. Кроме места и времени проведения литературного вечера, в приглашении будут указаны правила поведения на мероприятии. Вечер этот свободный, на нем нет никаких заданий, и участники смогут в спокойной обстановке познакомиться с текстами. Однако для того чтобы обеспечить непринужденную и интимную атмосферу, нужно придерживаться определенных правил поведения: •
Закон конца и начала: выбрав один из читальных уголков, участник не может перейти в другую группу в середине рассказа, а должен дослушать текст до конца.
Уважение к тексту: во время прочтения текста ведущим или другими участниками строго запрещается мешать и перебивать читающих.
Музыкальная пауза: во время прочтения текстов музыка будет очень тихой, но, когда все группы закончат читать и обсуждать тексты, она будет звучать значительно громче. У участников будет возможность отдохнуть перед прочтением следующей истории, выпить чая и поделиться впечатлениями с другими участниками. Наверняка также можно будет получить литературный совет и определиться с выбором следующего текста.
В самом начале, когда все соберутся в зале, ведущий вечера еще раз напомнит участникам о правилах, действующих на литературном вечере. Далее он предложит участникам присоединиться к одному из чтецов. Музыка постепенно утихает, все расходятся по читальным уголкам. Желательно, чтобы в зале было несколько свободных ведущих, которые помогут нерешительным участникам определиться с выбором группы. Начиная чтение текста, ведущий переворачивает песочные часы. Чтение разных текстов занимает разное время. При помощи часов участники из тех групп, где чтение текста уже закончилось, смогут примерно определить, когда можно будет посетить новый читальный уголок. Во время ожидания участники смогут выпить чаю, после чего им снова предстоит выбрать одну из групп. У такого вечера может быть несколько вариантов завершения. Можно предложить участникам присоединиться к одному из ведущих и обсудить прочитанные литературные отрывки. Возможен также и творческий выход. В читальных уголках могут находиться краски, карандаши, бумага, ручки – может быть, у кого-то будет желание «высказаться» рисунком или собственным рассказом.
Примеры
Шолом-Алейхем
В местечке Перевод Б. Куперман. «Шаббат. История, философия, литература», изд-во Амана, И-м.
Дважды в год – в месяц нисан и в месяц элул – меламед Фишл держит путь из Балты в Хащеватку, к себе домой, к жене и детям. Это путешествие он совершает на Песах и на Суккот. Видно, так уж на роду написано, что меламед Фишл должен всю свою жизнь скитаться, жить на чужбине, а жену и детей навещать подобно путнику, которого приютили на одну-две ночи. И хотя он дома самый желанный и самый дорогой гость, Фишл может пробыть с семьей лишь считаные дни праздника. Как только праздник кончается, он обязан оставить свой дом и отправиться в Балту, где находятся его ученики. Фишл вынужден тянуть на чужбине лямку меламеда, и там его уже ждут Танах, и Талмуд, и ремень, который приходится пускать в ход против грубых, невоспитанных и тупых подростков. Осужденный на бродячую жизнь бедного скитальца, он втайне очень тоскует по жене и детям. Но когда Фишл приходит на праздник к себе домой, кто мо-
Примеры жет сравниться с ним во всем мире? Навстречу выходит жена Бат-Шева, ее платок приспущен на лоб, щеки пылают огнем, и она спрашивает, как бы между прочим, не осмеливаясь заглянуть ему в глаза: – Как поживаешь? Он отвечает вопросом на вопрос: – А как ты поживаешь? И его сын Эфраим, достигший возраста бар-мицвы, здоровается с отцом, а тот спрашивает: – Что ты сейчас проходишь по Талмуду? А красивая и смуглая дочурка Рейзл с короткой косой на голове, повисает у него на шее, обнимает и целует отца: – Папа, что ты привез мне на праздник? – Ситец на платье. А маме – шелковый платок. Возьми и передай маме. И Фишл вынимает из мешка, в котором хранится его талит, шелковый платок. Бат-Шева краснеет еще больше и опускает свой головной платок до глаз. Она поворачивается, будто спешит к прерванной домашней работе, но остается на одном и том же месте. – Возьми, Эфраим, Талмуд, и я проверю, как ты усвоил материал. Эфраим очень способный и прилежный ученик, быстро все воспринимает, у него великолепная память, и все же он часами просиживает над Талмудом, так как душа его жаждет знаний. Фишл его экзаменует, с удовольствием прислушиваясь к толковым объяснениям сына, иногда кое-что подсказывает, и душа его ликует. Да, заниматься с таким – одно удовольствие. Бог наградил его хорошим сыном: «Дорогой мой сын Эфраим… Любимое дитя…»
– Если хочешь идти в баню, белье приготовлено, – говорит как бы между прочим его жена Бат-Шева, не глядя ему в лицо. И Фишл чувствует всем сердцем, как ему сейчас хорошо. Он сейчас подобен человеку, что вырвался из тюрьмы на свободу и вернулся к родным и близким, к которым привязан всем сердцем. И он уже рисует в своем воображении баню, наполненную горячим паром. Вот он взбирается на верхнюю полку, ложится навзничь и расправляет все члены. Какое блаженство! Он стегает себя веником, обильно потеет, и пар проникает во все поры тела. Но ему мало. – Эх, братцы, поддайте еще пару! Еще, еще! А когда раскрасневшийся Фишл возвращается из бани домой, он свеж, бодр и весел, будто родился заново. И он прежде всего садится за священные книги, в которых описаны все пасхальные обычаи, правила и законы. Затем он облачается в субботнюю «капоту», опоясывается новым кушаком, шагает взад и вперед по комнате, время от времени поглядывая на свою супругу. И на ней новое нарядное платье и новый шелковый платок, и она в эти минуты кажется ему особенно миловидной. Да, Господь наградил его красивой, благородной и скромной женой! Вместе с Эфраимом он неторопливо шагает в синагогу. Когда Фишл входит в нее, его сразу окружают люди и со всех сторон слышатся возгласы: – Добро пожаловать, реб Фишл! Как поживает наш ученый еврей? – Учим, воспитываем детей, обучаем их слову Божьему.
Примеры
– А что слышно на белом свете? – Все идет своим чередом, как заведено. – А что слышно в Балте? – Балта стоит на прежнем месте… Подобные разговоры повторяются постоянно, из года в год. Кантор реб Нисн подходит к амвону, и начинается вечерняя молитва. Его голос все крепнет, в горле рождаются очаровательные трели, а когда он доходит до торжественного праздничного стиха «И говорил Моше о праздниках Господних сынам Израиля», кажется, что этот голос достигает небес. Эфраим стоит рядом с отцом, ритмично покачиваясь, он молится с большим воодушевлением, Фишл это замечает, и сердце его ликует. «Какой хороший парнишка! – повторяет он мысленно. – Дорогой мой сын Эфраим… Любимое дитя». – С праздником вас! – И вас тоже… – Веселых вам праздников! – И вам тоже… Стол накрыт, все приготовления к седеру закончены. На столе маца и тертый хрен, вино и харосет, косточка с мясом, яйцо, лук, картофель и другая зелень. Две скамьи плотно придвинуты друг к другу, на них лежит большая подушка. Еще минута, и Фишл начнет царствовать. Еще минута – и он взойдет на престол… Вся в белом восседает по правую руку от него царица Бат-Шева в новом шелковом платке на голове. А напротив родителей чинно сидят царевич Эфраим в новом картузе и царевна Рейзл с короткой косой. Полюбуйтесь, евреи! Почет и уважение меламеду Фишлу, который взошел на престол и начал царствовать! *** Трепачи, зубоскалы и доморощенные остряки Хащеватки, которые насмехаются забавы ради над всеми, а тем более рады точить лясы, когда речь идет о бедном меламеде, распустили нехороший слух о Фишле. Они рассказывают, будто однажды Фишл дал своей жене Бат-Шеве депешу следующего содержания: «Ребята собраны, деньги везу, приготовь пули, еду царствовать». Истинный смысл телеграммы был таков: «Собрал своих учеников и получил с них деньги. Приготовь кнейдлики, еду праздновать Песах». Но эта депеша вызвала большие сомнения у властей предержащих. Полиция пришла к Бат-Шеве, обыскала весь дом, но ничего не нашла. Схватили Фишла, надели на него наручники и с большим почетом отправили в его родной город вместе с другими арестантами и государственными преступниками. Так рассказывают трепачи Хащеватки. Но я готов поклясться, что ничего подобного не было, что это не более чем плод фантазии местных бездельников и зубоскалов. Никогда Фишл не давал депеш своей жене, никогда у него в доме полиция не производила обыска и никогда не отправляли Фишла в его родной город вместе с государственными преступниками. Правда, был однажды случай, когда его арестовали и послали вместе с другими арестантами в
Примеры
Хащеватку. Но не из-за депеши, а из-за паспорта. И не из Балты его выслали, а из Егупеца, и не в канун Песаха это случилось, а в жаркие дни таммуза. Дело было так. Однажды Фишлу очень захотелось поехать в Егупец. Он надеялся получить там место меламеда. Но по рассеянности забыл взять с собой паспорт, который, как известно, нужен каждому человеку. Он, видимо, решил, что в Егупеце такие же порядки, как в Балте, – и ошибся. Фишл попался и пережил много тревожных и мучительных дней. Видимо, для того, чтобы наказать своим детям, внукам и правнукам, чтобы они и не думали, и не мечтали о карьере меламеда в городе Егупеце. С тех пор он все дни своей жизни ездит в Балту, чтобы обучать местных детей слову Божьему. Амос Бар
Как я стал писателем Когда я был маленький, я очень любил праздник Песах. Больше, чем все другие праздники. Почему? Во-первых, на Песах мне покупали новые вещи – к лету; во-вторых, на Песах мы получали орехи для игры; в-третьих, мама пекла на Песах очень вкусный торт из мацы; в-четвертых, на Песах мы ездили к бабушке и дедушке; в-пятых, за праздничным столом именно я задавал четыре вопроса – арба кушийот; и, наконец, самое-самое последнее и самое главное: в пасхальную ночь дедушка прятал афикоман – кусок мацы, завернутый в белую салфетку. Тот, кто найдет афикоман, получит все, что захочет! Вот семья в полном составе сидит за столом: дедушка и бабушка, папа и мама, дядья и тетки, все наши двоюродные братья и сестры, а главное – мы с моим братом Нахманом. Начинается седер. У дедушки длинная белая борода, он сидит в просторном кресле, опираясь локтем на подушку, и читает пасхальную Хаггаду, которая рассказывает про все, что случилось с евреями в Египте. Как Моше-рабейну вывел народ из страны рабства. Все сидящие за столом отвечают дедушке молитвами и песнями. И только мы с Нахманом ничего не слышим и не думаем ни о чем, кроме афикомана: как бы не пропустить тот момент, когда дедушка будет его прятать. Я точно знаю, что найду афикоман. Я верну его дедушке, только если он пообещает купить мне книгу, в которой будет много-много интересных рассказов. Мой брат Нахман тоже надеется найти афикоман. Он хочет получить от дедушки книгу с картинками. Но он ничего не получит, потому что это я, я увидел, куда дедушка спрятал афикоман – под большую подушку, на которой он сидит! Потихонечку я сползаю со своего места и прокрадываюсь за дедушкино кресло. Сидящие за столом кончают петь и принимаются за еду. Что только не едят в пасхальную ночь: тут и фаршированная рыба, и мясо в соусе, и суп с клецками из мацы… Я бы тоже с удовольствием попробовал все это, но
Примеры сперва я должен вытащить афикоман. Вот дедушка приподымается в кресле – он берет бокал с вином и произносит благословение. А я тотчас засовываю руку под подушку и нащупываю афикоман. Вот он, вот он – у меня в руке! Я тяну за салфетку и не могу вытащить – похоже, что афикоман зацепился за что-то. Я тяну посильнее – ничего не выходит! Мне даже кажется, что это не я тащу афикоман, а он тащит меня. Честное слово! Я тяну изо всех сил… Вы, наверное, уже догадались: не я один заметил, куда дедушка спрятал афикоман. Мой брат Нахман тоже все видел, тоже прокрался за дедушкино кресло и тоже нащупал завернутый в салфетку афикоман. А когда дедушка встал, мы оба потащили салфетку, только в разные стороны. Раздался хруст ломающейся мацы, и – хоп! – оба мы покатились на пол: я с одной стороны дедушкиного кресла, а Нахман – с другой. Но каждый из нас зажал в кулаке кусочек афикомана. А дедушка, сидя в кресле, поглядел сперва направо – на меня, а потом налево – на моего брата Нахмана – и сказал: – Ну, что теперь делать? Я не знаю. Вы оба нашли афикоман, так что каждому из вас полагается по половинке желания… – Нет, дедушка, полжелания невозможно. Я хочу интересную книгу, чтобы в ней было много-много рассказов. Не можешь ведь ты купить мне полкниги! – А ты что хочешь? – спросил дедушка Нахмана. – Я хочу книгу с картинками! – закричал Нахман. Дедушка поднялся и вышел в другую комнату. А когда он вернулся, в руках у него была замечательная книга – с рисунками и рассказами. – Эту книгу я дарю вам обоим, – сказал дедушка. – Видите, как я угадал ваши желания! У Нахмана будет книга с картинками, а у Амоса – книга, в которой много-много рассказов. Вы знаете, что случилось потом? Мой брат Нахман прочел все рассказы, которые были в книге. А я целыми днями мог сидеть и разглядывать чудесные рисунки. И, глядя на эти рисунки, я стал придумывать всякие рассказы и удивительные истории. И понемножку начал сам писать книжки. Шмуэль Иосеф Агнон
Пасхальное застолье Вот что случилось с синагогальным служкой Михлом. В первую пасхальную ночь он вышел из синагоги в приподнятом настроении. «Слава Богу, что в эту праздничную ночь я могу радоваться, как все люди», – думал он. Но, закрыв на замок двери синагоги, обнаружил, что привычно зашагал по направлению к своему дому, и его радость быстро улетучилась. Михл хорошо знал, что идет не во дворец, а в жалкую хибару, и что он будет сидеть «непринужденно как свободный человек» не на мягком кресле, а на рваной подушке, которой не касалась женская рука, чтобы залатать ее. Знал он также, что ему предстоит самому изрядно повозиться, чтобы приготовить себе похлебку. Синагогальный служка Михл вдовец, и нет женщины, которая могла бы накрыть для него праздничный
Примеры стол, постелить постель, приготовить ужин. Правда, некоторые прихожане приглашали его к себе на седер. – В эту ночь весь мир радуется, – говорили они, – в эту ночь все евреи сидят за праздничным столом, а вы будете один? Слава Богу, что в пасхальную ночь нечистый бессилен и не может вредить. Но вас может одолеть чувство печали, а это подобно, упаси Господи, хамецу. Но Михл вежливо отклонил все приглашения, так как не хотел быть кому-либо в тягость. Хотя он всего-навсего синагогальный служка, Михл происходит из тех евреев, что вышли из Египта, а не из того сброда, который присоединился к ним. Улицы опустели, иссяк поток прохожих, во всех домах зажглись праздничные огни. И луна светила вовсю, дул весенний ветерок. Михл уже перестал думать о себе, он радовался бытию и бренчал ключами синагоги, как колокольчиком. Но, услышав звон ключей, он снова погрустнел. Перед ним предстали все тяготы его жизни. Он всего-навсего служка, и все заботы и хлопоты, связанные с синагогой, ложатся на его плечи. А когда поздно вечером Михл возвращается к себе домой, он обречен на одиночество, на жизнь бобыля, без преданной жены и без горячей пищи. Он ставит на огонь горшок, но пока похлебка закипит и сварится – засыпает на стуле, довольствуясь коврижкой, начиненной лучком, да ломтем хлеба с редькой или яблоком, которое принесла в синагогу сердобольная женщина, чтобы он помолился за упокой души ее родных. Но то, что каждый вправе делать в будни, недопустимо в такой светлый праздник, когда Всевышний наказал всем нам радоваться и веселиться. Так неторопливо шагая и раздумывая, Михл услышал, что в одном из домов открылось окно. Он поднял голову и узнал дом вдовы Сарры-Леи. Она сама и выглядывала из окна. Михл поклонился и поздравил ее с праздником. Сарра-Лея приветливо ответила на поздравление и спросила: – Откуда и куда, реб Михл? – Из синагоги к себе домой, чтобы приготовить вечернюю трапезу. Сарра-Лея покачала головой и горестно вздохнула. Он понял, что она собирается что-то сказать, и остановился. Увидев, что он стоит и ждет, она промолвила: – Я открыла окно, чтобы узнать, не пора ли идти к соседке. Можете мне поверить, что я вовремя приготовила все, что нужно к пасхальному седеру, и можно провести его по всем правилам. И все же я должна идти к посторонним людям, доставлять им хлопоты. Мало того, что я беспокою своих соседей каждую субботу и каждый праздник, что я надоедаю им каждый раз, когда надо делать киддуш или хавдалу, – даже в пасхальные дни я вынуждена докучать им. – Вы считаете, что утруждаете и докучаете, а они считают, что это мицва. – Они считают, что это мицва, реб Михл? – переспросила Сарра-Лея. – Вы уверены, что подобные богоугодные дела приятны тем, кто их делает? Человек целый день работает, не видит жены и детей. Но вот настала Пасха,
Примеры время отдохновения и покоя, он хочет спокойно сидеть за столом со своими домочадцами. И тут вдруг появляется какая-то чужая вдова, и она вертится среди его родных… Не дай мне Господи согрешить, но мне кажется, что по мере того, как проходят годы, слабеют силы людей. Раньше каждый хозяин дома приводил из синагоги на седер пять гостей, и для всех было место, а сейчас не хватает даже для одной вдовы, такой, как я. Вспоминаю пасхальные вечера в доме блаженной памяти моего отца. А разве мой покойный муж садился когда-либо за праздничный стол без гостя? А я вынуждена уходить из дому. Да разве здесь, у меня, чего-нибудь недостает? Если говорить о вине, то найдется и для дополнительных бокалов. Если говорить об опресноках, то есть даже маца-шмура. Если говорить о мясе, то моя индюшка заплыла жиром. Соседи, бывало, говорили мне: «Сарра-Лея, не привязывай ее к ножке твоей кровати, а то она утащит тебя во сне на ту сторону реки Самбатион. Это не индюшка, а породистый бык!» Когда женщина живет при муже, ничто ей не в тягость, но если муж умер – все ей ни к чему. Хотела и я пригласить к себе гостя, но что скажут соседи? «Эта старая чертовка гоняется за удовольствиями…» Вздохнул Михл и произнес талмудическое изречение: – Лучше сидеть вдвоем, чем вдовствовать. И хотя это было сказано на арамейском языке, которого Сарра-Лея не знала, она утвердительно качнула головой, как бы говоря: «Вы совершенно правы, так оно и есть». Михл ведь человек добропорядочный, он не скажет ничего дурного. Сарра-Лея снова заговорила: – Все есть в доме, но если нет хозяина – значит, ничего нет. Иногда я сама себя спрашиваю: «Сарра-Лея, что ты тут делаешь? Для кого ты живешь?» Сыновей я растила и лелеяла, а они меня оставили одинокой. Я – как стол, покинутый всеми после трапезы… Хотела отправиться в Эрец-Исраэль, чтобы жить на Святой Земле и не быть столь одинокой, но тут опять всплывает тот же вопрос: как это безмужняя женщина отправляется в места, где ее никто не знает? Все евреи – братья, но я все же не решилась отправиться в такой путь одна. Михла охватила жалость к ней. Взявшись за правую пейсу, он хотел произнести слова утешения, но они почемуто застряли в горле, и он пробормотал: – Вы говорите «женщина», а я говорю «мужчина». Разве моя участь слаще вашей? Вы, слава Богу, разодеты, как невеста, вкушаете деликатесы, а я брожу как угрюмый и неприкаянный вдовец. Но не жалуюсь, ибо знаю, что евреи существуют лишь по милости Всесвятого, благословен Он. Живому человеку грешно жаловаться. Этак можно, упаси Господи, превратить праздник в будни. Желая ее утешить, он почувствовал, что все больше жалеет самого себя: – Чему можно уподобить одинокого мужчину? Можжевельнику в степи, среди солончаков… Благословен Ты, Господи, что не создал меня женщиной. Слава Богу, я могу сделать кид-
Примеры душ над вином и справигь пасхальный седер по всем правилам. Но прийти в пустую квартиру, греть себе похлебку, ложиться на старую скрипучую кровать, сидеть на рваной подушке и чувствовать себя королем – дело немыслимое. Недаром сказано в Ялкуте: «Все муки тяжелы, но муки бедности горше всех». Все страдания мучительны, но когда они кончаются, человек снова воскресает. А страдания, вызванные бедностью, безнадежно притупляют зрение. Все это я говорю к тому, что вы жалуетесь на женскую долю. Ну, а если еще вспомнить, что Всесвятой, благословен Он, наградил меня, не про вас будь сказано, припадками кашля, который затрудняет дыхание и укорачивает жизнь? И после каждого приступа начинается харкота… – Реб Михл, – сказала Сарра-Лея, – не стойте на холоде. Зима уже прошла, но холода еще не кончились. Заходите в дом и погрейтесь. Михл пригнулся, втянул шею в воротник и вошел в дом. Он увидел просторную горницу с праздничным столом, на котором сверкала серебряная посуда, стояла бутыль с вином и переливались огнями многочисленные свечи в красивых подсвечниках. Вокруг стола на сидениях лежали нарядные подушечки. И Михл начал, как подобает в таких случаях, с восхваления хозяйки: – Как привлекательно то место, к которому приложила свои руки женщина! Сарра-Лея проворно подошла к нему, желая показать гостю все богатства пасхального стола. Тут лежали в образцовом порядке и опресноки, и карпассельдерей, петрушка и лук – горькая зелень в память о горькой жизни евреев в Египте, и харосет, тертый хрен, и яйца, и зроа – пропеченный кусочек мяса с косточкой в память о пасхальном агнце, а также традиционные пасхальные блюда: мясо, рыба, залитый жиром паштет, борщ, красный, как вино. И сказала Сарра-Лея Михлу: – Кому все это нужно? Ведь я сейчас уже ухожу в чужой дом. Но как трудно забыть, что когда-то я тоже была самостоятельной хозяйкой! И вот я приготовила этот пасхальный стол, будто мой муж жив и мы вместе справляем седер, как все люди. Сердце Михла воспламенилось. Он хотел сказать ей что-нибудь приятное, но закашлялся. Сарра-Лея пристально взглянула на него и сказала: – Не ешьте горькой зелени и острых блюд, чтобы потом не отхаркиваться. Знаете, что вам сейчас необходимо? Стакан сладкого горячего чаю. Обождите минутку, я подогрею чайник… Сказав это, она осеклась, прикрыла ладошкой рот и добавила: – Совсем что-то рехнулась я, ведь прежде полагается сделать киддуш… Может, вы присядете? Вот сюда, пожалуйста. И так как ее слова вторили ее мыслям, она повторила: – Может, вы присядете? Вот сюда, пожалуйста. Созерцая этот богатый праздничный стол, Михл был не в силах шевельнуться, будто прирос к тому месту, где стоял. Он пробормотал что-то и проглотил ответ вместе со слюной. А Сарра-Лея тем временем проворно что-то пере-
Примеры ставила на столе, как при муже, когда тот был жив. Михл переложил ключи в другой карман и все рассматривал белые подушечки, приготовленные Саррой-Леей для сотрапезников праздничного застолья. И вот он уже воссел, как на троне, и подумал: «Как было бы хорошо, если бы Сарра-Лея повторила то, что недавно сказала…» Но, увидев его восседающим среди подушечек, она наполнила его бокал вином. Михл одним глазом следил за ее движениями, а другим рассматривал всю обстановку этой горницы и думал: «Как хорошо там, где хлопочут заботливые женские руки». Так размышляя и разглядывая, он автоматически поднял свой бокал и стал произносить благословение над вином. Сарра-Лея слегка застонала от удовольствия, ее лицо засветилось, и казалось, что она даже пополнела от радости. Вдова подумала: «Как приятен голос еврея, когда он произносит святые слова!» После киддуша она поднесла ему ведерко с водой. Он помыл руки, взял листок зелени и окунул его в блюдце с соленой водой. Затем, сломав пополам опреснок, одну половину завернул в салфетку и спрятал под подушечку – это был афикоман, которым завершают пасхальное пиршество. Приподняв тарелку с опресноками, он торжественно провозгласил на арамейском: – Вот скудный хлеб, который ели отцы наши в земле египетской… А Сарра-Лея дивилась себе самой и думала о том, что совсем недавно собиралась уходить из дома, но вот сейчас проводит седер в своей гостиной. Глядя на уверенные движения рук Михла, она мысленно говорила: «Как проворны эти руки в делах богоугодных!» Сарра-Лея снова наполнила бокалы и сняла салфетку, прикрывавшую опресноки. Полагалось сейчас задать четыре традиционных вопроса, и Михл обратил к ней взгляд ожидания. Залившись краской стыда, как девочка, она опустила глаза в молитвенник и прочла вслух все четыре вопроса, закончив, как положено, словами: «А в эту ночь – возлегая». Михл поставил тарелку с мацой на свое место и радостным голосом провозгласил: «Рабами были мы у фараона в Египте…» И так прочел он всю Хаггаду, все пасхальные сказания, что читают перед трапезой, временами переводя с иврита на идиш, комментируя и поясняя некоторые места и обильно оснащая свою речь нравоучительными историями и рассказами о чудесах Божьих. И вдруг Михл почувствовал, как отделяются от него все беды и горести, и голова погружается в мягкую подушку, и струйки пота смачивают его пейсы. Подушка сминается под тяжестью его головы, и он ощущает Божью благодать, осеняющую его и весь мир. «Завершился праздничный ритуал, как подобает». Весь город погружен в дремоту, а луна распростерла свое образный световой балдахин над домом Сарры-Леи. Михл читает выразительно, нараспев: «Всесильный, устрой дом Свой святой», а Сарра-Лея вторит
Примеры ему: «Не откладывай, не ожидай, скорей, в наши дни!» И из других домов доносятся голоса: «Восстанови, возобнови, Боже, дом Свой, Храм Свой!» Людям свойственно фантазировать, и им кажется, что здесь не галут, а полоска Святой Земли, Эрец-Исраэль; и, сидя друг подле друга, они с упоением поют «Песнь песней». Ночь прошла, проснулись и запели утренние птицы, а в доме Сарры-Леи мужской голос все еще распевает строки из «Песни песней». Конец истории Михла: Бог вразумил его жениться на Сарре-Лее. И Бог вразумил ее, и она сейчас живет в Иерусалиме. Но об этом мы расскажем в другой раз. Перевод с иврита А. Белова
Хаим-Нахман Бялик За чужим столом Перевод Б. Куперман. «Шаббат. История, философия, литература», изд-во Амана, И-м
Заключительный фрагмент повести «Труба застыдилась», посвященной выселению евреев из деревень, которое проводилось царским правительством перед Первой мировой войной. Действие фрагмента происходит в пятницу, в канун Песаха, в доме лесного таксатора Йоси в разгар приготовления к седеру. Радость особенно велика, так как в этот день возвращается домой после демобилизации его старший сын Шмуэль. Его, кроме родителей и родных, ждет также невеста. Младший сын Йоси отправляется на телеге на железнодорожную станцию встречать брата. Шмуэль служил в военном оркестре и везет с собой трубу, которой очень интересуется младший брат. Подъезжая к родному селу, Шмуэль играет веселый марш. Рассказ ведется от имени мальчика, брата Шмуэля. Дома – хаос и неразбериха. Пасхальный стол, такой нарядный перед моей поездкой на станцию, стоит пустой. Ранее красиво украшенные стены и окна – обнажены. Кровати без матрацев, без одеял, без подушек, стулья перевернуты… И в этом хаосе бродит растерянная старушка, наша няня Евдоха, всплескивает руками и тихо причитает: – Пришли злодеи, все погрузили на телеги и отправили мать с детьми… Нужно ли сообщать подробности? Все произошло очень быстро и просто. Два чиновника, присланные специально из губернского города, неожиданно прибыли сюда в полдень. Они взяли в деревне три подводы и без лишних разговоров приказали погрузить на них весь наш скарб и людей и отвезти в одно из ближайших местечек. Никакие просьбы, мольбы, слезы и крики отчаяния не помогли. Мать и детей насильно усадили в одну из телег, туда же бросили подушки, перины, одеяла, мешок с мацой. Сковородку, на которой жарилась рыба, и кастрюлю с мясом вынули с недоваренной едой из печи – и на телегу. И одну из наших трех коров привязали к повозке, а теленок остался в хлеву. Отцу с трудом разрешили остаться на часок, до приезда его двух сыновей –
Примеры меня и Шмуэля – с условием, что как только мы прибудем, он вместе с нами на той же телеге без промедления выедет из деревни. Старосте строгонастрого наказали лично проследить за выполнением приказа и не покидать нашего дома, пока мы не уберемся ко всем чертям… Распоряжение властей было выполнено в точности. Отец передал наш семейный свиток Торы свояку Зелигу, а связку ключей – старой Евдохе, которая осталась стеречь дом. Отец торопил меня и Шмуэля – надо догнать телегу с матерью и детьми, ведь приближается Суббота. Настал час расставания. Старая нянюшка прижала мою голову к сердцу и горько заплакала. Не смогли удержаться от слез и другие женщины. Свояченица потеряла сознание, а невеста прикрыла лицо руками, и плечи ее вздрагивали. Телега тронулась. Свояк Зелиг и молочник Песах-Иче молча проводили нас до окраины деревни, там, где начинается роща. Из местных крестьян никто не пришел прощаться, те же, кто замечал нас издалека, спешили укрыться в своих избах….Перед закатом солнца наши телеги оказались возле рощи, прилегающей к местечку, на расстоянии получаса езды от него. Мать внезапно встрепенулась, поправила на голове платок, вынула маленький сверток из большого узла, попросила возчика остановить телегу и вышла из нее. – Куда ты? – спросил отец, увидев, что она направляется к холму, и тоже остановил свою повозку.
– Зажечь свечи, – ответила мать. Никто не удивился. Ведь сегодня и Суббота, и Пасха, а мать моя ни разу в жизни не забывала зажечь субботние и праздничные свечи. Но никто не предполагал, что в суматохе изгнания она не забудет приготовить свечи – на случай, если вечер застанет нас в пути. Мой брат поспешил вслед за матерью – может быть, понадобится его помощь. Крестьяне-возчики слезли с телеги и стояли молча, торжественно, не шевелясь, как на параде. И вот над холмом загорелись два золотистых огонька. Сумрачная роща вдруг как бы прозрела, в ней будто появились два живых глаза. Деревья с удивлением смотрели на пожилую еврейку в платке, стоящую между ними с простертыми над свечами руками и молча глотающую слезы. Мать отказалась ехать после зажигания свечей и шла пешком по краю дороги. Брат Шмуэль и отец молча шли рядом, справа и слева от нее. Дети из других телег по совету отца перешли в отцовскую телегу, и Степе было поручено побыстрее доставить их в местечко, не дожидаясь повозок с пожитками. Я оглянулся, чтобы еще раз взглянуть на холм со свечами. Два огонька посветили мне оттуда, но через несколько секунд исчезли. «Неужели погасли?» – подумал я с испугом, и душа моя опечалилась. Роща снова погрузилась в густой мрак… Когда мы оказались в поле, нам навстречу выплыла луна. Она с недоумением глядела на нас, и на широком ее лице можно было прочесть вопрос: кто эти путники и что они здесь делают в этот неурочный час? Показа-
Примеры лось местечко. Оно нам подмигивало своими многочисленными субботними огоньками, напоминая о праздничном убранстве домов, о столах, накрытых белыми скатертями и заставленных пасхальными яствами. О красном вине в стеклянных графинах, о блестящих вилках и ложках, о нарядной одежде и радостных улыбках… Мне казалось, что во всем мире мы – единственные евреи, которые сейчас находятся в дороге… Лунный свет разбрызгивал вокруг тайную печаль, и какая-то удручающая тяжесть ложилась на сердце. В глазах стояли слезы, горло было сдавлено, и мы как бы лишились дара речи. Вначале мы плакали молча, каждый про себя, потом слезы полились ручьем, и мы их больше не сдерживали и плакали навзрыд. Когда мы прибыли в местечко, луна уже стояла высоко в небе. Мы шли по краю дороги, прижимаясь к постройкам, прячась в тени оград и домов. Но это была излишняя предосторожность, ибо улицы были в это время пусты. Евреи еще не вышли из синагог. По пути в единственный в этом местечке постоялый двор, куда мы шли по указанию отца, нам не встретилось ни одной живой души. Через четверть часа мы были у цели. Возле заезжего двора уже стояли повозки с нашими пожитками. В это время народ стал выходить из синагог. Евреи в праздничных одеждах, проходившие мимо, с удивлением глядели на груженые телеги возле трактира Моше-Агарона и на крошки мацы, высыпавшиеся из некоторых узлов.
В эту ночь я впервые вместе со своими домочадцами отмечал пасхальный седер за чужим столом. То был стол хозяина заезжего двора Моше-Агарона, которого я всегда буду вспоминать с теплым чувством. Этот добрейший человек с открытым сердцем пригласил всех нас к себе и делал все, что мог, дабы развеять нашу печаль. Чтобы доставить удовольствие моим родителям, он поручил мне, их младшему сыну, задавать ему во время седера четыре традиционных вопроса. А труба?.. – спросите вы. Она все время валялась в своем футляре под кроватью в заезжем дворе, куда ее засунули вместе с другими тюками. Труба не смела вылезти оттуда и подать голос. Ей было стыдно. Шмуэль Иосеф Агнон
К отчему дому
Случилось это перед самым праздником Песах. Далек я был тогда от отчего дома и родного города, утружденный работой, – той самой работой, которой нет начала и конца, и починают ее не к добру, и никогда не кончают. Пришли двое в одежде, замаранной известкой и красками, один из них принес лестницу. По правде сказать, эта лестница стояла сама по себе, а тот, чья была лестница, втиснулся между ее ступенями. «Что вам нужно?» – спросил я их. «Мы посланы сюда побелить комнату», – был ответ. Я был занят своей работой, и не хотелось мне прерывать свой труд. Но даже не о том я сожалел – огорчали
Примеры меня беспорядок и нечистота: ведь эти маляры, конечно же, и не подумают накрыть мои книги каким-никаким полотном и все перепачкают. Чтобы скрыть от них мои мысли, пришлось сделать вид, что я их вовсе не замечаю, и я уставился на дыру в стене, под самой крышей, затянутую плесенью и паутиной, куда набились мухи и комары. «Что толку, – сказал я себе, – что окна закрыты, если мухи и комары проникают через дыру». Оставил я этих рабочих и забрался под потолок, вытащить паутину и плесень – пусть, по крайности, зияет эта дыра явно и очевидно, пока не найдется клок бумаги заткнуть ее. Пришла молоденькая моя свойственница, чтобы помочь. А я, сам не знаю почему, раскричался: ни ты мне, дескать, не нужна, ни подобные тебе! Пожала та плечами, да и ушла. Тем временем рабочие распоряжаются в моей комнате как у себя дома. Что ж, сказал я себе, видно, я тут лишний. Работать в такой обстановке все равно невозможно – поеду-ка я на родину, к отцу. Много лет не видал я отца и не исполнял закон, заповедующий нам почитать родителей. Отправился я на станцию и сел в поезд, который шел в город моего детства. Но поезд, совсем уж не по моей вине и по не зависящей от меня причине, опоздал. Прибыл я в город, а день уж смеркается и начинается пасхальный вечер.
Начался пасхальный вечер, а я только что прибыл в город. Уже наступил час вечерней молитвы, и я отправился в синагогу – но только не в ту, где всегда молится мой отец. Ведь если он неожиданно заметит меня, то может запутаться и обидеться. Вошел я во двор синагоги – и снова замешкался: увидел я горящую свечу в бутыли, подвешенной в воздухе, – колышет ветер бутыль, а свеча не гаснет. Тут же подошел один толкователь Писания, по имени Ицхак Эйхель, и показал мне толкование на один темный текст в конце книги Иехошуа – а может, в начале книги Хошеа. Толкование Ицхака Эйхеля немного натянуто, да и место это уже сто раз истолковано гораздо яснее и понятнее. Но все же я слушал и кивал, будто мне позарез был нужен его комментарий. Беседуя со мной таким образом, вытащил он папиросу и попросил зажечь. Подскочил к нам какой-то мальчик, зажег спичку, но она тут же погасла. Взял другую спичку, вручил мне – передайте, говорит, тому господину. «Вот, – сказал я Ицхаку Эйхелю, – вы, со всеми своими познаниями в грамматике, не догадались облечь эту деревянную палочку в такое приятное и простое слово: спичка». Произнеся эту фразу, я вдруг сообразил, что в его время еще не было спичек и, конечно, не было надобности в таком слове. Взял Эйхель спичку и сказал: «Так это сера, из которой добывают огонь, – так и сказал «сера» вместо «спичка»: – Да, но что толку от серы, если она гаснет, не исполнив своего назначения?» Надо же, хотел я его посрамить и сам оказался посрамленным. Не помню, как мы с ним расстались, но вдруг оказался я в незнакомой комнате, где стоял длинный стол, а на нем бутылки, склянки и
Примеры стаканы. И еще были там женщины – одна старая, другая совсем девочка. И снова в воздухе висела свеча в бутыли, как во дворе синагоги. А может, там было две свечи, и это только казалось, что одна. И в комнате той два входа, один против другого. Повернул я к той двери, которая вела к дому отца, и собрался уходить. Старуха сказала: «Кто ж так делает – только вошли и сразу уходите». Я понял, что попал то ли в гостиницу, то ли в ночлежку. Прижал к сердцу ладони, как делают, когда хотят дать клятву, и сказал: «Поверьте, я еще приду в другой раз. Приду в другой раз». Старуха просветлела лицом и откликнулась: «Верю, что исполнишь обещание». Кивнул я ей и стал повторять про себя: «Только бы не забыть! Только бы не забыть!» Ведь подобный зарок исполнить не так-то легко. Во-первых, я приехал к отцу, и тот, конечно, захочет, чтобы я побыл с ним, и не даст мне ходить по гостиницам и харчевням. А во-вторых… во-вторых, я забыл почему. Распрощавшись со старухой, я тут же пустился бежать: ведь отец, по обычаю, закончив молитву, сразу же начинает праздничную трапезу. Бегу, бегу – и думаю: «Может, я пропустил этот дом?» Пытаюсь взглянуть – а глаза сами собой закрываются, ничего не вижу. С большим усилием приоткрыл я узкие щелочки глаз и увидел перед собой трех-четырех мужчин, бегущих в страхе и спешке. Хотел было спросить их, где дом отца, но то были чужие, хоть и одеты так, как принято в нашем городе. И вот пробежали они мимо, а я так ничего и не спросил.
Время не стоит на месте, а я все стою и дивлюсь – где же отцовский дом? Не могу отыскать, не знаю, где он. Много лет не бывал я в городе, многие улицы стерлись из моей памяти, да и сам город изменился. Помню только, что отец живет в доме одного человека, а того все знают. Стал я искать, кто мне скажет, где этот дом, – снова глаза слипаются. Изо всех сил пытаюсь разжать веки, снова с трудом чуть-чуть разжимаю узкие щелочки глаз и вижу: взошла луна и осветила все серебристым, пепельным светом. И еще я увидел девочку. Девочка указала пальцем и сказала: «Вот он». Хотел я спросить ее: «Откуда ты знаешь, что я ищу?» И тут мои глаза широко открылись, и я увидел отца, как он стоит с серебряным бокалом в руке, вот-вот произнесет благословение, и все медлит и ждет. Чтобы не нарушать торжественную тишину, я пытаюсь встретиться взглядом с отцом, может, он по глазам поймет, почему я так опоздал; снова веки смыкаются, и снова с великим ужасом их разжимаю. Вдруг раздался треск, словно звук рвущегося полотна. Но никакого полотна там не было: было маленькое облачко в небесах, оно-то и разошлось, открывая луну, и та поплыла в тучах, дивным сиянием озаряя отцовский дом. Перевод Елены Римон
Примеры
Девочки едят мацу в Вене сразу после Второй мировой войны. Музей Катастрофы («Яд Вашем»), Иерусалим.
Семья Гуткиных вокруг стола, накрытого для пасхального седера. Латвия. Музей Катастрофы («Яд Вашем»), Иерусалим.
Этот материал — часть книги «Пурим Песах». Смотрите также другие пособия антологии.